Неточные совпадения
— Да я кому говорю, старый черт? — озлилась Домнушка, всей полною грудью вылезая
из окна, так что где-то треснул сарафан или рубашка. — Вот ужо встанет Петр Елисеич, так я
ему сейчас побегу жаловаться…
— Катря, скажи Петру Елисеичу, что
его дожидает Егор
из Самосадки! — крикнула Домнушка вслед убегавшей девушке. — Очень, говорит, надо повидать… давно дожидает!
Катре было лет семнадцать. Красивое смуглое лицо так и смеялось из-под кумачного платка, кокетливо надвинутого на лоб. Она посторонилась, чтобы дать Егору дорогу, и с недоумением посмотрела
ему вслед своими бархатными глазами, — «кержак, а пан велел прямо в кабинет провести».
Привычка нюхать табак сказывалась в том, что старик никогда не выпускал
из левой руки шелкового носового платка и в минуты волнения постоянно размахивал
им, точно флагом, как было и сейчас.
— Ты и скажи своим пристанским, что волю никто не спрячет и в свое время объявят, как и в других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправник и объявят… В Мурмосе уж все было и у нас будет, а брат Мосей врет, чтобы
его больше водкой поили. Волю объявят, а как и что будет — никто сейчас не знает. Приказчикам обманывать народ тоже не
из чего: сами крепостные.
Из первого экипажа грузно вылез сам Лука Назарыч, толстый седой старик в длиннополом сюртуке и котиковом картузе с прямым козырем;
он устало кивнул головой хозяину, но руки не подал.
Старый коморник, по прозванию Слепень, не узнал
его и даже не снял шапки, приняв за кого-нибудь
из служащих с медного рудника, завертывавших по вечерам на фабрику, чтобы в конторке сразиться в шашки.
— Это вам так кажется, — заметил Мухин. — Пока никто еще и ничего не сделал… Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!.. Мы все здесь крепостные, а завтра все будем вольные, — как же не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж будет тянуть жилы
из людей… гноить
их заживо… да.
Петр Елисеич хотел сказать еще что-то, но круто повернулся на каблуках, махнул платком и, взяв Сидора Карпыча за руку, потащил
его из сарайной.
Он даже ни с кем не простился, о чем вспомнил только на лестнице.
Вспышка у Мухина прошла так же быстро, как появилась. Конечно,
он напрасно погорячился, но зачем Палач устраивает посмешище
из сумасшедшего человека? Пусть же
он узнает, что есть люди, которые думают иначе. Пора
им всем узнать то, чего не знали до нынешнего дня.
Скоро весь господский дом заснул, и только еще долго светился огонек в кабинете Петра Елисеича.
Он все ходил
из угла в угол и снова переживал неприятную сцену с Палачом. Сколько лет выдерживал, терпел, а тут соломинкой прорвало… Не следовало горячиться, конечно, а все-таки есть человеческое достоинство, черт возьми!..
Ох, давно это было, как бежал
он «из-под помещика», подпалив барскую усадьбу, долго колесил по России, побывал в Сибири и, наконец, пристроился на Мурмосских заводах, где принимали в былое время всяких беглых, как даровую рабочую силу.
Все
они в жаркие летние дни почти пересыхают, но зато первый дождь заставляет
их весело бурлить и пениться, а весной последняя безыменная речонка надувалась, как будто настоящая большая река, выступала
из берегов и заливала поемные луга.
Устюжаниновы повели заводское дело сильною рукой, а так как на Урале в то время рабочих рук было мало, то
они охотно принимали беглых раскольников и просто бродяг, тянувших на Урал
из далекой помещичьей «Расеи».
По звону колокольчиков все знали, что едет Самойло Евтихыч, первый заводский богатей, проживавший на Самосадке, —
он был
из самосадских «долгоспинников» и приходился Мухину какою-то дальнею родней.
Из разбогатевших подрядчиков Самойло Евтихыч Груздев на Мурмосских заводах представлял своею особой громадную силу:
он отправлял заводский караван по р.
Из экипажа сам Груздев выскочил очень легко для своих пятидесяти лет и восьми пудов веса.
Он схватил за плечо спавшего Антипа и начал
его трясти.
— Лука Назарыч здесь… — едва мог проговорить Антип, напрасно стараясь освободиться
из медвежьей лапы Груздева. —
Он в дому, а гости в сарайной.
Из Туляцкого и Хохлацкого концов, как муравьи, ползли мужики, а за
ними пестрели бабьи платки и сарафаны.
Лука Назарыч еще не выходил
из своей комнаты, а гости и свои служащие ждали
его появления в гостиной и переговаривались сдержанным шепотом.
Трапезник Павел, худой черноволосый туляк, завидев выезжавший
из господского дома экипаж, ударил во вся, —
он звонил отлично, с замиравшими переходами, когда колокола чуть гудели, и громкими трелями, от которых дрожала, как живая, вся деревянная колокольня.
Навстречу заводской власти
из церковной ограды показались зеленые хоругви, ярко блеснули иконы, а за
ними мерным шагом двигался церковный причт в полном праздничном облачении.
Он старался не смотреть кругом и откладывал порывистые кресты, глядя на одну старинную икону, — раскольникам под открытым небом позволяется молиться старинным писаным иконам, какие выносят
из православных церквей.
Солнце ярко светило, обливая смешавшийся кругом аналоя народ густыми золотыми пятнами. Зеленые хоругви качались, высоко поднятые иконы горели на солнце своею позолотой,
из кадила дьякона синеватою кудрявою струйкой поднимался быстро таявший в воздухе дымок, и слышно было, как, раскачиваясь в руке, позванивало
оно медными колечками.
Отдельно держались приезжие, как своего рода заводская аристократия, Овсянников, Груздев, исправник, старик Основа и о. Сергей. К
ним присоединились потом Ефим Андреич и Ястребок. Основа, плечистый и широкий в кости старик, держал себя совершенно свободно, как свой человек.
Он степенно разглаживал свою седую, окладистую бороду и вполголоса разговаривал больше с Груздевым. В своем раскольничьем полукафтане, с подстриженными в скобку волосами, Основа резко выделялся
из остальных гостей.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду. Этот «пристанской разбойник», как окрестила
его прислуга, вообще всем надоел. Когда
ему наскучило дразнить Сидора Карпыча,
он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от
него спрятаться. Она спаслась только тем, что ушла за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «
из своих рук».
Рачителиха знала, зачем прилетела Домнушка:
из господского дома в кабак прошел кричный мастер Спирька Гущин, первый красавец, которого шустрая стряпка давно подманивала и теперь из-за косячка поглядывала на
него маслеными, улыбавшимися глазами.
В кабаке стоял дым коромыслом.
Из дверей к стойке едва можно было пробиться. Одна сальная свечка, стоявшая у выручки, едва освещала небольшое пространство, где действовала Рачителиха. Ей помогал красивый двенадцатилетний мальчик с большими темными глазами.
Он с снисходительною важностью принимал деньги, пересчитывал и прятал под стойку в стоявшую там деревянную «шкатунку».
О, как любила когда-то она вот эту кудрявую голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а
он на свою же кровь поднимается…
Коробка была выдолблена
из куска дерева и закрыта крышкой. Отодвинув крышку, Терешка показал бегавшего в коробке таракана и опять залился своим детским смехом. Всех мужиков
он звал Иванычами, а баб — браковками.
— А?.. Выпьем!.. — как-то мычал Груздев;
он редко пил и под влиянием вина превращался
из бойкого и говорливого человека в меланхолика.
Нюрочка перебегала
из столовой в залу и смотрела в окно на галдевшую на дворе толпу. Ей опять было весело, и она только избегала встречаться с Иваном Семенычем, которого сразу разлюбила. Добрый старик замечал эту детскую ненависть и не знал, как опять подружиться с Нюрочкой. Улучив минуту, когда она проходила мимо
него,
он поймал ее за какую-то оборку и прошептал, указывая глазами на Овсянникова...
Овсянников дремал за стаканом пунша, когда Нюрочка подбежала к
нему, и с удивлением посмотрел на нее. Слово «часы» сразу подняло
его на ноги.
Он достал
их из кармана жилета, вытер платком и начал объяснять необыкновенные достоинства.
— Песенников!.. — скомандовал
он кому-то
из дозорных.
Набат точно вымел весь народ
из господского дома, остались только Домнушка, Катря и Нюрочка, да бродил еще по двору пьяный коморник Антип. Народ с площади бросился к кабаку, — всех гнало любопытство посмотреть, как будет исправник ловить Окулка. Перепуганные Катря и Нюрочка прибежали в кухню к Домнушке и не знали, куда
им спрятаться.
Но
он во-время опомнился, махнул рукой и вышел
из кабака.
Набат поднял весь завод на ноги, и всякий, кто мог бежать, летел к кабаку. В общем движении и сумятице не мог принять участия только один доменный мастер Никитич, дожидавшийся под домной выпуска.
Его так и подмывало бросить все и побежать к кабаку вместе с народом, который
из Кержацкого конца и Пеньковки бросился по плотине толпами.
К разговаривавшим подошел казачок Тишка, приходившийся Никитичу племянником.
Он страшно запыхался, потому что бежал
из господского дома во весь дух, чтобы сообщить дяде последние новости, но, увидев сидевшего на скамейке Самоварника, понял, что напрасно торопился.
Маленький кержачонок Петька Жигаль, как прозвали
его школяры по отцу, оказался одним
из первых, потому что уже выучился церковной печати еще в Самосадке у своих старух мастериц.
Когда эта записочка прилетела на Урал, то последовала немедленная резолюция: выбрать
из числа заводских школьников десять лучших и отправить
их в Париж, где проживал тогда сам Устюжанинов.
Боже мой, как это было давно, и
из всей «академии» в живых оставались только двое:
он, Петька Жигаль, да еще Сидор Карпыч.
Они жили в Мурмосе уже около месяца, а
он все еще не желал
их принять, выжидая распоряжения
из Петербурга.
В течение пятнадцати лет
его преследовала неукротимая ненависть Луки Назарыча, и только впоследствии
он мог кое-как выбиться
из числа простых рабочих.
Когда старый Коваль вернулся вечером
из кабака домой,
он прямо объявил жене Ганне, что, слава богу, просватал Федорку. Это известие старая хохлушка приняла за обыкновенные выкрутасы и не обратила внимания на подгулявшего старика.
— Што взяла, старая? — накинулся Деян
из своего окна на Ганну. — Терешка-то придет
из машинной, так ты позови меня поучить
его… А то вместе с Титом придем.
Пашка старался усвоить грубый тон Илюшки, которому вообще подражал во всем, — Илюшка был старше
его и везде лез в первую голову.
Из избы ребята прошли в огород, где и спрятались за худою баней, — отсюда через прясло было отлично видно, как Тит поедет на покос.
Это хвастовство взбесило Пашку, — уж очень этот Илюшка нос стал задирать… Лучше
их нет, Рачителей, а и вся-то цена
им: кабацкая затычка. Последнего Пашка
из туляцкого благоразумия не сказал, а только подумал. Но Илюшка, поощренный
его вниманием, продолжал еще сильнее хвастать: у матери двои Козловы ботинки, потом шелковое платье хочет купить и т. д.
Агап и Домнушка совсем были исключены
из семьи, как чужие, потому что от
них не было дому никакой пользы.
— Давай веревку, Дуня… — хрипло говорил Морок, выхвативший Илюшку из-за стойки, как годовалого щенка. — Я
его поучу, как с матерью разговаривать.
Рачителиха бросилась в свою каморку, схватила опояску и сама принялась крутить Илюшке руки за спину. Озверевший мальчишка принялся отчаянно защищаться, ругал мать и одною рукой успел выхватить
из бороды Морока целый клок волос. Связанный по рукам и ногам,
он хрипел от злости.