Неточные совпадения
Худой, изможденный учитель Агап, в казинетовом пальтишке
и дырявых сапогах, добыл из кармана кошелек с деньгами
и послал Рачителя за новым полуштофом: «Пировать так пировать, а там пусть дома
жена ест, как ржавчина». С этою счастливою мыслью были согласны Евгеньич
и Рачитель, как люди опытные в житейских делах.
Всего более удивляли одеревеневший в напастях заводский люд европейские костюмы «заграничных», потом их
жены — «немки»
и, наконец, та свобода, с какой они держали себя.
Одно слово «крепостной» убивало все: значит,
и их
жены тоже крепостные,
и дети,
и все вместе отданы на полный произвол крепостному заводскому начальству.
Жена Мухина героически переносила свои испытания, но слишком рано сделалась задумчивой, молчаливой
и как-то вся ушла в себя.
Когда старый Коваль вернулся вечером из кабака домой, он прямо объявил
жене Ганне, что, слава богу, просватал Федорку. Это известие старая хохлушка приняла за обыкновенные выкрутасы
и не обратила внимания на подгулявшего старика.
— Ну, так что тебе? — сурово спросила Палагея, неприятно пораженная этою новостью. Тит не любил разбалтывать в своей семье
и ничего не сказал
жене про вчерашнее.
Макар ушел к себе в заднюю избу, где его
жена Татьяна стирала на ребят. Он все еще не мог прочухаться от родительской трепки
и недружелюбно смотрел на широкую спину безответной
жены, взятой в богатую семью за свою лошадиную силу.
Та схватилась за «убитое» место
и жалко захныкала, что еще сильнее рассердило Макара,
и он больно ударил
жену ногой прямо в живот.
Положение Татьяны в семье было очень тяжелое. Это было всем хорошо известно, но каждый смотрел на это, как на что-то неизбежное. Макар пьянствовал, Макар походя бил
жену, Макар вообще безобразничал, но где дело касалось
жены — вся семья молчала
и делала вид, что ничего не видит
и не слышит. Особенно фальшивили в этом случае старики, подставлявшие несчастную бабу под обух своими руками. Когда соседки начинали приставать к Палагее, она подбирала строго губы
и всегда отвечала одно
и то же...
— Промежду мужем
и женой один бог судья…
Пока семья крепла
и разрасталась, Татьяна была необходима для работы, — баба «воротила весь дом», — но когда остальные дети подросли
и в дом взяли третью сноху, Агафью,
жену четвертого сына, Фрола, честь Татьяне сразу отошла.
Когда родился первый ребенок, Илюшка, Рачитель избил
жену поленом до полусмерти: это было отродье Окулка. Если Дунька не наложила на себя рук, то благодаря именно этому ребенку, к которому она привязалась с болезненною нежностью, — она все перенесла для своего любимого детища, все износила
и все умела забыть. Много лет прошло,
и только сегодняшний случай поднял наверх старую беду. Вот о чем плакала Рачителиха, проводив своего Илюшку на Самосадку.
В горницах встретила гостей
жена Груздева, полная
и красивая женщина с белым лицом
и точно выцветшими глазами.
Мать он любил
и уважал всегда, но эта ненависть старухи к его жене-басурманке ставила между ними непреодолимую преграду, — нужно было несчастной умереть, чтобы старуха успокоилась.
Егор с
женой Дарьей уже ждали в избе. Мухин поздоровался со снохой
и сел на лавку к столу. Таисья натащила откуда-то тарелок с пряниками, изюмом
и конфетами, а Дарья поставила на стол только что испеченный пирог с рыбой. Появилась даже бутылка с наливкой.
— Как матушка прикажет: ее воля, — покорно ответил Егор
и переглянулся с
женой.
Егор с
женой продолжали стоять, потому что при матери садиться не смели, хотя Егор был
и старше Мосея.
— Обнес ты меня напраслиной, милостивец, — кротко ответил смиренный Кирилл. — Действительно, возымел желание посетить богоспасаемые веси, премногими мужи
и жены изобилующие… Вот сестра Таисья на перепутье задержала, разговора некоего для.
Макар отмалчивался
и целые дни лежал пластом в балагане, предоставляя
жене убираться с покосом.
Муж попрежнему не давал ей прохода,
и так как не мог ходить по-здоровому, то подзывал
жену к себе
и тыкал ее кулаком в зубы или просто швырял в нее палкой или камнем.
С
женой Тит не любил разговаривать
и только цыкнул на нее: не бабьего это ума дело.
— Я тебе говорю: лучше будет… Неровен час, родимый мой, кабы не попритчилось чего, а дома-то оно спокойнее. Да
и жена тебя дожидается… Славная она баба, а ты вот пируешь. Поезжай, говорю…
Когда брательники Гущины подошли к своему двору, около него уже толпился народ. Конечно, сейчас же началось жестокое избиение расстервенившимися брательниками своих
жен: Спирька таскал за волосы по всему двору несчастную Парасковью, середняк «утюжил» свою
жену, третий брательник «колышматил» свою, а меньшак смотрел
и учился. Заступничество Таисьи не спасло баб, а только еще больше разозлило брательников, искавших сестру по всему дому.
— Это на фабрике, милушка… Да
и брательникам сейчас не до тебя:
жен своих увечат. Совсем озверели…
И меня Спирька-то в шею чуть не вытолкал! Вот управятся с бабами, тогда тебя бросятся искать по заводу
и в первую голову ко мне налетят… Ну, да у меня с ними еще свой разговор будет. Не бойся, Грунюшка… Видывали
и не такую страсть!
Хитрый Коваль пользовался случаем
и каждый вечер «полз до шинка», чтобы выпить трохи горилки
и «погвалтувати» с добрыми людьми. Одна сноха Лукерья ходила с надутым лицом
и сердитовала на стариков. Ее туляцкая семья собиралась уходить в орду,
и бедную бабу тянуло за ними. Лукерья выплакивала свое горе где-нибудь в уголке, скрываясь от всех. Добродушному Терешке-казаку теперь особенно доставалось от тулянки-жены,
и он спасался от нее тоже в шинок, где гарцевал батько Дорох.
Гуляка Терешка побаивался сердитой жены-тулянки
и только почесывал затылок. К Лукерье несколько раз на перепутье завертывала Домнушка
и еще сильнее расстроила бабенку своими наговорами, соболезнованием
и причитаньем, хотя в то же время ругала, на чем свет стоит, сбесившегося свекра Тита.
«Не женится он на простой девке, — соображала с грустью Наташка, — возьмет себе
жену из служительского дому…» А может быть,
и не такой, как другие.
— Пустое это дело, Петр Елисеич! — с загадочною улыбкой ответил солдат. —
И разговору-то не стоит… Закон один:
жена завсегда подвержена мужу вполне… Какой тут разговор?.. Я ведь не тащу за ворот сейчас… Тоже имею понятие, что вам без куфарки невозможно. А только этого добра достаточно, куфарок: подыщете себе другую, а я Домну поворочу уж к себе.
После отъезда переселенцев в горбатовском дворе стоял настоящий кромешный ад. Макар все время пировал, бил
жену, разгонял ребятишек по соседям
и вообще держал себя зверь-зверем, благо остался в дому один
и никого не боялся.
Это священное право мужа обезоруживало всех,
и только бабы-соседки бегали посмотреть, как Макар насмерть увечит
жену.
Одним словом, Макар изводил постылую
жену по всем правилам искусства,
и никто не решался вмешаться в его семейную жизнь.
Тупая ненависть охватывала Макара, когда он видел
жену,
и не раз у него мелькала в голове мысль покончить с ней разом, хотя от этого его удерживал страх наказания.
— А за кого я в службе-то отдувался, этого тебе родитель-то не обсказывал? Весьма даже напрасно… Теперь что же, по-твоему-то, я по миру должен идти, по заугольям шататься? Нет, я к этому не подвержен… Ежели што, так пусть мир нас рассудит, а покедова я
и так с
женой поживу.
Так прошло с неделю, а потом солдат привел вечерком
и жену.
Совестно стало Макару, что он еще недавно в гроб заколачивал безответную
жену, а солдат все свое:
и худая-то она, Татьяна Ивановна,
и одевается не по достатку,
и тяжело-то ей весь дом воротить.
— Ты сам купи да подари, а потом
и кори, — ругались бабы. — Чего на чужое-то добро зариться?
Жене бы вот на сарафан купил.
Парасковья Ивановна была почтенная старушка раскольничьего склада, очень строгая
и домовитая. Детей у них не было,
и старики жили как-то особенно дружно, точно сироты, что иногда бывает с бездетными парами. Высокая
и плотная, Парасковья Ивановна сохранилась не по годам
и держалась в сторонке от
жен других заводских служащих. Она была из богатой купеческой семьи с Мурмоса
и крепко держалась своей старой веры.
Парасковья Ивановна с полуслова знала, в чем дело,
и даже перекрестилась. В самом-то деле, ведь этак
и жизни можно решиться, а им двоим много ли надо?.. Глядеть жаль на Ефима Андреича, как он убивается. Участие
жены тронуло старика до слез, но он сейчас же повеселел.
Переезд с Самосадки совершился очень быстро, — Петр Елисеич ужасно торопился, точно боялся, что эта новая должность убежит от него. Устраиваться в Крутяше помогали Ефим Андреич
и Таисья. Нюрочка здесь в первый раз познакомилась с Парасковьей Ивановной
и каждый день уходила к ней. Старушка с первого раза привязалась к девочке, как к родной. Раз Ефим Андреич, вернувшись с рудника, нашел
жену в слезах. Она открыла свое тайное горе только после усиленных просьб.
Груздеву казалось, что
жене лучше,
и он отправился на Самосадку с облегченным сердцем.
— Как несправедливо устроена вся наша жизнь, Петр Елисеич! — сетовал Груздев, несколько успокоившись. — Живешь-живешь, хлопочешь, все чего-то ждешь, а тут трах —
и нет ничего… Который-нибудь должен раньше умереть: или муж, или
жена, а для чего, спрашивается, столько лет прожили вместе?
Тит Горбатый действительно вернулся,
и вернулся не один, а вывел почти всю семью, кроме безответного большака Федора, который пока остался с
женой в орде.
Старая Палагея, державшая весь дом железною рукой, умерла по зиме,
и Тит вывел пока меньшака Фрола с
женой Агафьей да Пашку; они приехали на одной телеге сам-четверт, не считая двух Агафьиных погодков-ребятишек.
Вон
и Татьяна выправилась, даже не узнал было по первоначалу, а солдат со своею солдаткой тоже как следует быть мужу с
женой.
Никаких разговоров по первоначалу не было, как не было их потом, когда на другой день приехал с пожара Макар. Старик отмалчивался, а сыновья не спрашивали. Зато Домнушка в первую же ночь через Агафью вызнала всю подноготную: совсем «выворотились» из орды, а по осени выедет
и большак Федор с
женой. Неловко было выезжать всем зараз, тоже совестно супротив других, которым не на что было пошевельнуться: уехали вместе, а назад повернули первыми Горбатые.
Жена Филиппа, худая Дарья,
и на человека не походила.
На Крутяш Груздев больше не заглядывал, а, бывая в Ключевском заводе, останавливался в господском доме у Палача. Это обижало Петра Елисеича: Груздев точно избегал его. Старик Ефим Андреич тоже тайно вздыхал: по
женам они хоть
и разошлись, а все-таки на глазах человек гибнет. В маленьком домике Ефима Андреича теперь особенно часто появлялась мастерица Таисья
и под рукой сообщала Парасковье Ивановне разные новости о Груздеве.
Увянет лепота женская, отлетит мужское желание
и «тако возжелают седьм
жен единова мужа», но в это время «изомрут младенцы в лонех матернех»
и некому будет хоронить мертвых.
И на том свете не будет ни мужей, ни
жен, а будут только братья
и сестры.
Ну, сидим мы, а Спиридон мне рассказывает про все —
и про
жену,
и про родню,
и про деревню.