Неточные совпадения
В Егоре девочка узнала кержака: и по покрою кафтана, и по волосам, гладко подстриженным
до бровей, от одного уха
до другого, и по особому складу всего лица, — такое сердитое и скуластое лицо, с узкими темными глазками и окладистою бородой, скатавшиеся пряди которой были запрятаны под ворот рубахи из домашней пестрядины. Наверное,
этот кержак ждет, когда проснется папа, а папа только напьется чаю и сейчас пойдет в завод.
— А зачем по-бабьи волосы девке плетут? Тоже и штаны не подходящее дело… Матушка наказывала, потому как слухи и
до нас пали, что полумужичьем девку обряжаете. Не порядок
это, родимый мой…
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно
эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их.
Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала
до слез, как сумасшедшая.
Замирающею трелью заливался колокол у заводской конторы, как звонили только на пожар. Вскинулась за своею стойкой Рачителиха, когда донесся
до нее
этот звук.
Тит схватил его за волосы и принялся колотить своею палкой что было силы. Гибкий черемуховый прут только свистел в воздухе, а Макар даже не пробовал защищаться.
Это был красивый, широкоплечий парень, и Ганне стало
до смерти его жаль.
Этот случай поднял в ее душе все прошлое, которое довело ее
до кабацкой стойки.
Когда родился первый ребенок, Илюшка, Рачитель избил жену поленом
до полусмерти:
это было отродье Окулка. Если Дунька не наложила на себя рук, то благодаря именно
этому ребенку, к которому она привязалась с болезненною нежностью, — она все перенесла для своего любимого детища, все износила и все умела забыть. Много лет прошло, и только сегодняшний случай поднял наверх старую беду. Вот о чем плакала Рачителиха, проводив своего Илюшку на Самосадку.
Обыкновенно фабрику останавливали после Петрова дня
до успенья:
это была заводская страда.
Груздев отнесся к постигшему Самосадку позору с большим азартом, хотя у самого уже начинался жар.
Этот сильный человек вдруг ослабел, и только стоило ему закрыть глаза, как сейчас же начинался бред. Петр Елисеич сидел около его кровати
до полночи. Убедившись, что Груздев забылся, он хотел выйти.
— Тятька беспременно даст… Своя нужда дома вплоть
до крыши, так и чужую пожалеет.
Это завсегда так, Наташенька… Ужо поговорю с тятькой. Трудно тебе, горюшке, одной-то весь покос воротить… хоть бы немудренького мужичонка вам.
— А вот за гордость тебя господь и наказал: красотою своей гордилась и женихов гоняла…
Этот не жених, тот не жених, а красота-то и довела
до конца. С никонианином спуталась… […с никонианином спуталась… — С именем московского патриарха Никона (1605–1681) связана реформа официальной церкви — исправление церковных книг по образцу греческих, изменение обрядов и т. д. Не признавшие
этой реформы — раскольники — называли православных никонианами.] да еще с женатым… Нет, нет, уходи лучше, Аграфена!
—
Это на фабрике, милушка… Да и брательникам сейчас не
до тебя: жен своих увечат. Совсем озверели… И меня Спирька-то в шею чуть не вытолкал! Вот управятся с бабами, тогда тебя бросятся искать по заводу и в первую голову ко мне налетят… Ну, да у меня с ними еще свой разговор будет. Не бойся, Грунюшка… Видывали и не такую страсть!
Это было на руку Таисье: одним глазом меньше, да и пошутить любил Самойло Евтихыч, а ей теперь совсем не
до шуток. Дома оставалась одна Анфиса Егоровна, которая и приняла Таисью с обычным почетом. Хорошо было в груздевском доме летом, а зимой еще лучше: тепло, уютно, крепко.
Она слыхала, что
до скитов от Самосадки считают верст семьдесят, но
эта мера как-то совсем не укладывалась в ее голове, потому что дальше Самосадки ей не случалось бывать.
Но, с другой стороны, ей было
до смерти жаль мальчика,
эту последнюю надежду и будущую опору семьи.
— Мои совет — переезжать. В Мурмосе будешь жить —
до всего близко… Тогда и кабаки можешь бросить. Не люблю я
этого дела, Самойло Евтихыч.
— Вот у тебя дом, старик, все хозяйство, и вдруг надо будет все разорить. Подумал ты об
этом? Сам разоришься и других
до сумы доведешь… От добра добра не ищут.
— А ну их к черту,
этих мочеган!.. Мне бы только полтора года
до пенсии дослужить, а там хоть трава не расти…
До сих пор ни на фабрике, ни в кабаке, нигде не поднималось разговоров о тех жестокостях, которые проделывались еще недавно на заводах, а теперь все
это всплыло, как масло на воде.
Это вероломство Деяна огорчило старого Тита
до глубины души; больше всех Деян шумел, первый продал покос, а как пришло уезжать — и сдыгал. Даже обругать его по-настоящему было нельзя, чтобы напрасно не мутить других.
Долго стоял Коваль на мосту, провожая глазами уходивший обоз. Ему было обидно, что сват Тит уехал и ни разу не обернулся назад. Вот тебе и сват!.. Но Титу было не
до вероломного свата, — старик не мог отвязаться от мысли о дураке Терешке, который все дело испортил. И откуда он взялся, подумаешь: точно из земли вырос… Идет впереди обоза без шапки, как ходил перед покойниками. В душе Тита
этот пустой случай вызвал первую тень сомнения: уж ладно ли они выехали?
Петр Елисеич с каким-то отчаянием посмотрел на застывшее лицо своего единственного друга и замолчал.
До сих пор он считал его несчастным, а сейчас невольно завидовал
этому безумному спокойствию. Сам он так устал и измучился.
Ах, как страшно, но ведь не одна она будет давать
этот ответ богу, а и те, которые прожили счастливо
до смерти, и которые грешили
до гробовой доски, и которые просто ни свету, ни радости не видели, а принимали одну муку-мученическую…
Сидит и наговаривает, а сам трубочку свою носогрейку посасывает, как следует быть настоящему солдату. Сначала такое внимание
до смерти напугало забитую сноху, не слыхавшую в горбатовской семье ни одного ласкового слова, а солдат навеличивает ее еще по отчеству. И какой же дошлый
этот Артем, нарочно при Макаре свое уважение Татьяне показывает.
Это открытие взволновало девочку
до слез: ее черный ангел, ее любовь — и какой-нибудь Матюшка.
Разбудит ее и заставит молиться, а сама на печку, — ленивая была
эта Енафа, хотя всю раскольничью службу знала
до тонкости.
Аграфена приехала в скиты осенью по первопутку, и в течение двух лет мать Енафа никуда не позволяла ей носу показать.
Этот искус продолжался вплоть
до поездки в Самосадку на похороны Василисы Корниловны. Вернувшись оттуда, мать Енафа особенно приналегла на свою черноризицу: она подготовляла ее к Петрову дню, чтобы показать своим беспоповцам на могилке о. Спиридония. Аглаида выучила наизусть «канун по единоумершем», со всеми поклонами и церемониями древлего благочестия.
До Петрова дня оставались еще целые сутки, а на росстани народ уже набирался.
Это были все дальние богомольцы, из глухих раскольничьих углов и дальних мест. К о. Спиридонию шли благочестивые люди даже из Екатеринбурга и Златоуста, шли целыми неделями. Ключевляне и самосадчане приходили последними, потому что не боялись опоздать.
Это было на руку матери Енафе: она побаивалась за свою Аглаиду… Не вышло бы чего от ключевлян, когда узнают ее. Пока мать Енафа мало с кем говорила, хотя ее и знали почти все.
Прямым следствием
этого невыяснившегося еще движения являлось то, что ни на Ключевском заводе, ни в Мурмосе уставной грамоты население еще не подписывало
до сих пор, и вопрос о земле оставался открытым.
Федорка за
эти годы совсем выровнялась и почти «заневестилась». «Ласые» темные глаза уже подманивали парубков. Гладкая вообще девка выросла, и нашлось бы женихов, кроме Пашки Горбатого. Старый Коваль упорно молчал, и Ганна теперь преследовала его с особенным ожесточением, предчувствуя беду. Конечно, сейчас Титу совестно глаза показать на мир, а вот будет страда, и сваты непременно снюхаются. Ковалиха боялась
этой страды
до смерти.
«Эх, кабы все
это да
до убившего каравана! — думал Артем, как-то по-волчьи глядя на Груздева. — А то и взять-то сейчас с тебя нечего… Все одно, что проколотый пузырь. Не стоит с тобой и бобы разводить, ежели сказать по-настоящему».
Старик Тит не вмешивался в
эти бабьи дела, потому что
до поры
до времени не считал себя хозяином.
— Ваши-то мочегане пошли свою землю в орде искать, — говорил Мосей убежденным тоном, — потому как народ пригонный, с расейской стороны… А наше дело особенное: наши деды на Самосадке еще
до Устюжанинова жили. Нас неправильно к заводам приписали в казенное время… И бумага у нас есть, штобы обернуть на старое. Который год теперь собираемся выправлять
эту самую бумагу, да только согласиться не можем промежду себя. Тоже у нас
этих разговоров весьма достаточно, а розним…
Эта жадность возмутила Мосея
до глубины души, и он с удовольствием порешил бы и солдата вместе с вероотступником Кириллом. Два сапога — пара… И Макар тоже хорош: этакое дело сделали, а он за бабенкой увязался! Непременно и ее убить надо, а то еще объявит после. Все
эти мысли пронеслись в голове Мосея с быстротой молнии, точно там бушевала такая же метель, как и на Чистом болоте.
— Груня, Грунюшка, опомнись… — шептал Макар, стоя перед ней. — Ворога твоего мы порешили… Иди и объяви начальству, што
это я сделал: уйду в каторгу… Легче мне будет!.. Ведь три года я муку-мученическую принимал из-за тебя… душу ты из меня выняла, Груня. А что касаемо Кирилла, так слухи о нем пали
до меня давно, и я еще по весне с Гермогеном тогда на могилку к отцу Спиридонию выезжал, чтобы его достигнуть.
Это был заводский делец совершенно нового типа, еще неизвестный на Урале, где
до сих пор вершили заводские дела свои крепостные, доморощенные управители, питавшие органическое отвращение к писаной бумаге вообще.
Это было кровною обидой для всего сплоченного заводского люда, не отделявшего себя
до сих пор от заводского дела.
Это предположение показалось Нюрочке
до того обидным, что она прогнала Катрю, заперла дверь своей комнаты на крючок и кончила слезами.
Это возмутило всех
до последней степени…
— Все, что я могу сделать,
это — самому проводить больного
до Перми, если заводоуправление даст мне отпуск.
По пути доктор захватил и Сидора Карпыча, которому теперь решительно негде было жить, да и его присутствие действовало на Петра Елисеича самым успокоительным образом. Вася проводил больных
до Мурмоса и привез оттуда весточку, что все благополучно. Нюрочка выслушала его с особенным вниманием и все смотрела на него, смотрела не одними глазами, а всем существом: ведь
это был свой, родной, любящий человек.