Неточные совпадения
Во
всю ширину другой внутренней стены тянулся другой стол из простых сосновых досок, заваленный планами, чертежами, образцами руд и чугуна, целою коллекцией склянок с разноцветными жидкостями и какими-то мудреными приборами
для химических опытов.
Лука Назарыч, опомнившись, торопливо зашагал по плотине к господскому дому, а Терешка провожал его своим сумасшедшим хохотом. На небе показался молодой месяц; со стороны пруда тянуло сыростью. Господский дом был ярко освещен, как и сарайная, где
все окна были открыты настежь. Придя домой, Лука Назарыч отказался от ужина и заперся в комнате Сидора Карпыча, которую кое-как успели прибрать
для него.
Поднятые иконы несли
все туляки, опоясанные через плечо белыми полотенцами.
Вся площадь глухо замерла. Место
для молебна было оцеплено лесообьездчиками и приехавшими с исправником казаками, которые гарцевали на своих мохноногих лошадках и помахивали на напиравшую толпу нагайками.
Домнушка поломалась
для порядку и выпила. Очень уж ей нравился чистяк-мастер, на которого девки из Кержацкого конца
все глаза проглядели.
— А как же, например, моя-то домна останется? — накинулся Никитич с азартом, —
для него вдруг сделалось
все совершенно ясно. — Ну, как ее оставить хоть на час?.. Сейчас козла посадишь — и конец!
Праздник
для Петра Елисеича закончился очень печально: неожиданно расхворалась Нюрочка. Когда
все вернулись из неудачной экспедиции на Окулка, веселье в господском доме закипело с новою силой, — полились веселые песни, поднялся гам пьяных голосов и топот неистовой пляски. Петр Елисеич в суматохе как-то совсем забыл про Нюрочку и вспомнил про нее только тогда, когда прибежала Катря и заявила, что панночка лежит в постели и бредит.
Пульс был нехороший, и Петр Елисеич только покачал головой. Такие лихорадочные припадки были с Нюрочкой и раньше, и Домнушка называла их «ростучкой», — к росту девочка скудается здоровьем, вот и
все. Но теперь Петр Елисеич невольно припомнил, как Нюрочка провела целый день. Вообще слишком много впечатлений
для одного дня.
Пока семья крепла и разрасталась, Татьяна была необходима
для работы, — баба «воротила
весь дом», — но когда остальные дети подросли и в дом взяли третью сноху, Агафью, жену четвертого сына, Фрола, честь Татьяне сразу отошла.
Когда родился первый ребенок, Илюшка, Рачитель избил жену поленом до полусмерти: это было отродье Окулка. Если Дунька не наложила на себя рук, то благодаря именно этому ребенку, к которому она привязалась с болезненною нежностью, — она
все перенесла
для своего любимого детища,
все износила и
все умела забыть. Много лет прошло, и только сегодняшний случай поднял наверх старую беду. Вот о чем плакала Рачителиха, проводив своего Илюшку на Самосадку.
— Не велики господа, и постоят, — заметила старуха, когда Мухин пригласил
всех садиться. — Поешь-ка, Петр Елисеич, нашей каменской рыбки:
для тебя и пирог стряпала своими руками.
— Ты
все про других рассказываешь, родимый мой, — приставал Мосей, разглаживая свою бороду корявою, обожженною рукой. — А нам до себя… Мы тебя своим считаем, самосадским, так, значит, уж ты
все обскажи нам, чтобы без сумления. Вот и старички послушают… Там заводы как хотят, а наша Самосадка допрежь заводов стояла. Прапрадеды жили на Каменке, когда о заводах и слыхом было не слыхать… Наше дело совсем особенное. Родимый мой, ты уж
для нас-то постарайся, чтобы воля вышла нам правильная…
— Обнес ты меня напраслиной, милостивец, — кротко ответил смиренный Кирилл. — Действительно, возымел желание посетить богоспасаемые
веси, премногими мужи и жены изобилующие… Вот сестра Таисья на перепутье задержала, разговора некоего
для.
— Не в осуждение тебе, милостивец, слово молвится, а наипаче к тому, что
все для одних мочеган делается: у них и свои иконы поднимали, и в колокола звонили, и стечение народное было, а наш Кержацкий конец безмолвствовал… Воля-то вышла
всем, а радуются одни мочегане.
Петр Елисеич был другого мнения, которое старался высказать по возможности в самой мягкой форме. В Западной Европе даровой крепостной труд давно уже не существует, а между тем заводское дело процветает благодаря машинам и улучшениям в производстве. Конечно, сразу нельзя обставить заводы, но постепенно
все устроится. Даже будет выгоднее и
для заводов эта новая система хозяйства.
На полатях лежал Заболотский инок Кирилл, который частенько завертывал в Таисьину избушку. Он наизусть знал
всю церковную службу и наводил на ребят своею подавляющею ученостью панический страх. Сама Таисья возилась около печки с своим бабьим делом и только
для острастки появлялась из-за занавески с лестовкой в руках.
Обойденная со
всех сторон отчаянною нуждой, Наташка часто думала о том, что вот есть же богатые семьи, где робят одни мужики, а бабы остаются только
для разной домашности.
Все-таки заработанные Тараском гривенники являлись большим подспорьем
для семьи.
— Это необыкновенные люди, крошка, и
для них
все легко, что нам с тобой покажется трудным.
Петр Елисеич
всею душой верил в это открывавшееся будущее,
для которого стоило поработать.
Раньше в этом треугольнике местным художником было нарисовано «всевидящее око», но Груздев велел его замазать, потому что неловко было заколачивать в такое око гвоздь
для висячей лампы Венская мебель, ковры, занавески на окнах, драпировки на дверях, цветы —
все это казалось Нюрочке чем-то волшебным, точно она перенеслась в сказочный замок.
— А что же, околевать ему, мальчонке, по-твоему?.. Что кержак, что мочеганин —
для меня
все единственно… Вон Илюшка Рачитель, да он кого угодно за пояс заткнет! Обстоятельный человек будет…
И
для чего
все это делалось?..
Домнушке очень понравилось, как умненько и ловко муж донимает Макара, и ей даже сделалось совестно, что сама она никогда пальца не разогнула
для Татьяны. По праздникам Артем позволял ей сходить в господский дом и к Рачителихе. Здесь, конечно, Домнушка успевала рассказать
все, что с ней происходило за неделю, а Рачителиха только покачивала головой.
Для выполнения их под руками было решительно
все: громадная заводская площадь, привыкшая к заводскому делу рабочая сила, уже существующие фабрики, и вообще целый строй жизни, сложившейся еще под давлением крепостного режима.
— Это не резон, милый ты мой… Прохарчишься, и
все тут. Да… А ты лучше, знаешь, что сделай… Отдавай мне деньги-то, я их оберну раза три-четыре в год, а процент пополам. Глядишь, и набежит тысчонка-другая. На Самосадке-то не прожить… Я
для тебя говорю, а ты подумай хорошенько. Мне-то
все равно, тебе платить или кому другому.
Пищу ей доставляла мать Енафа,
для которой эта обязанность служила прекрасною доходною статьей: слава о постнице Пульхерии разошлась по
всему Уралу, и через Енафу высылалась разная доброхотная милостыня, остававшаяся почти целиком в ее руках.
Всю дорогу до Мурмоса Груздев страшно неистовствовал и совсем не слушал утешений своего старого друга, повторявшего обычные
для такого случая фразы.
— Как несправедливо устроена
вся наша жизнь, Петр Елисеич! — сетовал Груздев, несколько успокоившись. — Живешь-живешь, хлопочешь,
все чего-то ждешь, а тут трах — и нет ничего… Который-нибудь должен раньше умереть: или муж, или жена, а
для чего, спрашивается, столько лет прожили вместе?
— Деньги — дело наживное, — с грустью ответил он на немой вопрос Петра Елисеича. — На наш век хватит…
Для кого мне копить-то их теперь? Вместе с Анфисой Егоровной наживали, а теперь мне
все равно…
— Погибель, а не житье в этой самой орде, — рассказывала Домнушка мужу и Макару. — Старики-то, слышь, укрепились, а молодяжник да бабы взбунтовались… В голос, сказывают, ревели. Самое гиблое место эта орда, особливо
для баб, — ну, бабы наши подняли бунт. Как огляделись, так и зачали донимать мужиков… Мужики их бить, а бабы
все свое толмят, ну, и достигли-таки мужиков.
Когда старая Ганна Ковалиха узнала о возвращении разбитой семьи Горбатых, она ужасно всполошилась. Грозный призрак жениха-туляка
для Федорки опять явился перед ней, и она опять оплакивала свою «крашанку», как мертвую. Пока еще, конечно, ничего не было, и сват Тит еще носу не показывал в хату к Ковалям, ни в кабак к Рачителихе, но
все равно — сваты где-нибудь встретятся и еще раз пропьют Федорку.
Дорогой Мосей объяснял Артему, по каким местам они шли, какие где речки выпали, какие ключики, лога, кедровники. Дремучий глухой лес
для Мосея представлял лучшую географическую карту. Другим, пожалуй, и жутко, когда тропа уводила в темный ельник, в котором глухо и тихо, как в могиле, а Мосей счастлив. Настоящий лесовик был… Солдата больше
всего интересовали рассказы Мосея про скиты, которые в прежние времена были здесь, — они и шли по старой скитской дороге.
Дорога до Мурмоса
для Нюрочки промелькнула, как светлый, молодой сон. В Мурмос приехали к самому обеду и остановились у каких-то родственников Парасковьи Ивановны. Из Мурмоса нужно было переехать в лодке озеро Октыл к Еловой горе, а там уже идти тропами. И лодка, и гребцы, и проводник были приготовлены заранее. Оказалось, что Парасковья Ивановна ужасно боялась воды, хотя озеро и было спокойно. Переезд по озеру верст в шесть занял с час, и Парасковья Ивановна
все время охала и стонала.
— Нет, нет… — сурово ответила Таисья, отстраняя ее движением руки. — Не подходи и близко! И слов-то подходящих нет у меня
для тебя… На кого ты руку подняла, бесстыдница? Чужие-то грехи мы
все видим, а чужие слезы в тайне проходят… Последнее мое слово это тебе!
Одна лошадь у Макара устарела
для езды по лесу, и он
все хотел променять ее, чтобы добыть получше, — вот бы и лошадь осталась, кабы Макар прямо купил себе новую.
Он являлся
для заводов чем-то вроде грозной и роковой судьбы, от которой
все исходит и к которой
все приходит.
Это была еще первая тяжелая разлука в жизни Нюрочки. До этого времени
для нее люди приблизительно были одинаковы, а
все привязанности сосредоточивались дома. Чтобы отдалить прощание с Парасковьей Ивановной, Нюрочка упросила отца отложить переезд хоть на один день.
По неловкому молчанию сидевших гостей Нюрочка поняла, что она помешала какому-то разговору и что стесняет
всех своим присутствием. Посидев
для приличия минут десять, она начала прощаться. Сцена расставанья прошла довольно холодно, а Парасковья Ивановна догнала Нюрочку уже в сенях, крепко обняла и торопливо перекрестила несколько раз. Когда Нюрочка выходила из горницы, Таисья сказала ей...
— А такой… Не нами это заведено, не нами и кончится.
Все живет девушка, ничего не знает, а тут и свои крылышки отрастут. Не век вековать с отцом-то… Был у меня и женишок
для вас на примете, да только не стоит он красоты вашей. Балуется очень… По крышам вместе, бывало, лазили ребячьим делом.
К весне солдат купил место у самого базара и начал строиться, а в лавчонку посадил Домнушку, которая в первое время не знала, куда ей девать глаза. И совестно ей было, и мужа она боялась. Эта выставка у
всех на виду
для нее была настоящею казнью, особенно по праздникам, когда на базар набирался народ со
всех трех концов, и чуткое ухо Домнушки ловило смешки и шутки над ее старыми грехами. Особенно доставалось ей от отчаянной заводской поденщицы Марьки.
—
Все мы бесхарактерные люди, Анна Петровна… Я никого не осуждаю, а говорю
для примера.
А Голиковский совсем не походил на влюбленного человека: он почти
все время молчал и смотрел куда-то в сторону, но
для Нюрочки это молчание было красноречивее всяких слов.
Самосадские старички устукали-таки ненавистного им главного управляющего, который в отместку отнял у них всякий выгон и уже неизвестно
для чего закрыл медный рудник Крутяш, существование которого Петр Елисеич отстаивал
всеми силами.