Неточные совпадения
Через минуту он уже
бежал через двор
в сарайную, а перед ним летел казачок Тишка, прогремевший ногами по лестнице во второй этаж.
Ох, давно это было, как
бежал он «из-под помещика», подпалив барскую усадьбу, долго колесил по России, побывал
в Сибири и, наконец, пристроился на Мурмосских заводах, где принимали
в былое время всяких беглых, как даровую рабочую силу.
— Нашли тоже и время прийти… — ворчала та, стараясь не смотреть на Окулка. — Народу полный кабак, а они лезут… Ты, Окулко, одурел совсем… Возьму вот, да всех
в шею!.. Какой народ-то, поди уж к исправнику
побежали.
Набат поднял весь завод на ноги, и всякий, кто мог
бежать, летел к кабаку.
В общем движении и сумятице не мог принять участия только один доменный мастер Никитич, дожидавшийся под домной выпуска. Его так и подмывало бросить все и
побежать к кабаку вместе с народом, который из Кержацкого конца и Пеньковки бросился по плотине толпами.
— Куда же он убежал, папочка?.. Ведь теперь темно… Я знаю, что его били. Вот всем весело, все смеются, а он, как зверь,
бежит в лес… Мне его жаль, папочка!..
Окулко
бежал в горы, где и присоединился к другим крепостным разбойникам, как Беспалый, бегавший от рекрутчины.
Матюшка с медвежьею силой соединял
в себе великую глупость, поэтому остановился и не знал, что ему делать: донести приказчичьи пожитки до горницы или бросить их и
бежать за Егором…
Бегут сани, стучит конское копыто о мерзлую землю, мелькают по сторонам хмурые деревья, и слышит Аграфена ласковый старушечий голос, который так любовно наговаривает над самым ее ухом: «Петушок, петушок, золотой гребешок, маслена головушка, шелкова бородушка, выгляни
в окошечко…» Это баушка Степанида сказку рассказывает ребятам, а сама Аграфена совсем еще маленькая девчонка.
Когда
в темноте Наташка
бежала почти
бегом по Туляцкому концу и по пути стучалась
в окошко избы Чеботаревых, чтобы идти на работу вместе с Аннушкой, солдатки уже не было дома, и Наташка получала выговоры на фабрике от уставщика.
Свисток уже прогудел
в третий раз, и она с Аннушкой
бежала на фабрику почти
бегом.
Дети, взявшись за руки, весело
побежали к лавкам, а от них спустились к фабрике, перешли зеленый деревянный мост и
бегом понеслись
в гору к заводской конторе. Это было громадное каменное здание, с такими же колоннами, как и господский дом. На площадь оно выступало громадною чугунною лестницей, — широкие ступени тянулись во всю ширину здания.
Вместо ответа Вася схватил камень и запустил им
в медного заводовладельца. Вот тебе, кикимора!.. Нюрочке тоже хотелось бросить камнем, но она не посмела. Ей опять сделалось весело, и с горы она
побежала за Васей, расставив широко руки, как делал он. На мосту Вася набрал шлаку и заставил ее бросать им
в плававших у берега уток. Этот пестрый стекловидный шлак так понравился Нюрочке, что она набила им полные карманы своей шубки, причем порезала руку.
Домнушка так и не показалась мужу. Солдат посидел еще
в кухне, поговорил с Катрей и Антипом, а потом побрел домой. Нюрочка с нетерпением дожидалась этого момента и
побежала сейчас же к Домнушке, которая спряталась
в передней за вешалку.
— Ох, грешный я человек! — каялась она вслух
в порыве своего восторженного настроения. — Недостойная раба… Все равно, как собака, которая сорвалась с цепи: сама
бежит, а цепь за ней волочится, так и мое дело. Страшно, голубушка, и подумать-то, што там будет, на том свете.
Как
бежал из замка, сейчас
в Шадринский уезд и прямо
в ту деревню, из которой Спиридон.
В первую минуту у Ганны подкосились ноги от ужаса, а потом она инстинктивно
побежала по направлению к покосу Никитича.
Федорка предчувствовала беду и заблаговременно исчезла. Старик Коваль без шапки
побежал прямо на покос к Никитичу. За ним
бежала Ганна, боявшаяся, что
в сердцах старик изувечит Федорку. Но она задохлась на полдороге. Коваль прибежал к Никитичу, как сумасшедший.
Но немая ночь не откликалась, и Коваль
бежал в лес и опять кликал дочь.
Когда пришел о. Сергей, чтобы сделать пастырское увещание заблудшей овце, задняя изба оказалась пустой: Федорка
бежала в окно, вынутое снаружи.
— Мы из миру-то
в леса да
в горы
бежим спасаться, — повествовала Таисья своим ласковым речитативом, — а грех-то уж поперед нас забежал… Неочерпаемая сила этого греха! На што крепка была наша старая вера, а и та пошатилась.
Петр Елисеич без шапки
бегом бросился к конторе и издали еще махал руками мужикам, чтобы несли больного
в господский дом. Голиковский дождался, пока принесли «убившегося»
в сарайную к Сидору Карпычу, и с удивлением посмотрел на побелевшую от страха Нюрочку.
— Левая рука вывихнута, а одна нога, кажется, сломана, — сообщил ей отец,
бегом возвращаясь из сарайной. — Где у нас свинцовая примочка? нашатырный спирт? Он лежит
в обмороке.
— А мне все равно, — повторял Голиковский, чувствовавший, что ему ничего не остается, как только
бежать с заводов. — Один
в поле не воин… А Самосадку я все-таки укомплектую: на войне как на войне. Мы сами виноваты, что распустили население.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она
бежит, он всё вослед, // И сил уже
бежать ей нет.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети
побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит
в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый
в зале // Кий на бильярде отдыхал, // На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал один.
Глядишь — и площадь запестрела. // Всё оживилось; здесь и там //
Бегут за делом и без дела, // Однако больше по делам. // Дитя расчета и отваги, // Идет купец взглянуть на флаги, // Проведать, шлют ли небеса // Ему знакомы паруса. // Какие новые товары // Вступили нынче
в карантин? // Пришли ли бочки жданных вин? // И что чума? и где пожары? // И нет ли голода, войны // Или подобной новизны?
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; //
Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем свой быстрый
бег