—
Ах ты, грех какой, этово-тово! — виновато бормотал Тит, сконфуженный бесстыжим враньем Деяна. — Ведь вот прикинется же боль к человеку… Ну, этово-тово, ты потом, видно, приедешь, Деян.
—
Ах ты, моя маленькая женщина! — утешал ее Петр Елисеич, прижимая белокурую головку к своему плечу. — Во-первых, нельзя всем быть мальчиками, а во-вторых… во-вторых, я тебе куплю тоже верховую лошадь.
Неточные совпадения
Ах, голубь
ты наш сизокрылый…» Служащие кланялись и степенно проходили в «горницы», где их встречал Петр Елисеич.
— Да ведь, родимый мой, Петр Елисеич… а-ах, голубь
ты наш сизокрылый! Ведь однова нам волю-то справить, а другой не будет…
— Я? А-ах, родимый
ты мой… Да я, как родную мать, ее стерегу, доменку-то свою. А
ты уж нам из своих рук подай, голубь.
—
Ах, ешь
тебя мухи с комарами! — кричал Иван Семеныч, избочениваясь и притопывая ногами на месте. — Ахти… хти, хти…
—
Ах, Нюрочка, Нюрочка, кто это
тебя по бабьи-то чешет?.. — ворчала Таисья, переплетая волосы в одну косу. — У деушки одна коса бывает. Вот так!.. Не верти головкой, а то баушка рассердится…
—
Ах, я про
тебя и забыл, крошка… — спохватился Петр Елисеич. —
Ты ступай к Самойлу Евтихычу, а я вот со старичками здесь потолкую…
—
Ах, родимый
ты мой! — кричал Самоварник, стараясь подхватить болтавшуюся голову Самойла Евтихыча. — Ну и Спирька, да не разбойник ли…
—
Ах,
ты, хрен
тебе в голову, што придумал! — удивлялся Слепень, когда широкая спина Морока полезла обратно в дверь.
— Жив еще, дедушка? — спрашивал Кирилл, вытирая ему лицо каким-то бабьим платком. — Ну, слава богу… Макарушка,
ты его вот на бок поверни, этак…
Ах, звери, как изуродовали человека!
— Батюшки-светы, да ведь это
ты, свекор-батюшко!.. — заголосила она, по старой привычке бросаясь опрометью к воротам. —
Ах, родимые вы мои…
—
Ах, ласточка
ты моя, забыла про
тебя!.. — причитала она, лаская притихшую девочку. — Совсем оговорила меня матушка Маремьяна.
— Успокой
ты мою душу, скажи… — молила она, ползая за ним по избушке на коленях. — Ведь я каждую ночь слышу, как ребеночек плачет… Я это сначала на отца Гурия думала, а потом уж догадалась. Кононушко, братец, скажи только одно слово:
ты его убил?
Ах, нет, и не говори лучше, все равно не поверю… ни одному твоему слову не поверю, потому что вынял
ты из меня душу.
— Да как это
ты надумал-то ко мне зайти, Самойло Евтихыч?
Ах, батюшки, неужели
ты пешком?
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «
Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. //
Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. //
Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
«
Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь…
ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. //
Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.