Неточные совпадения
— В твоих словах,
может быть, и много правды, — отвечал я, — но ведь все,
что ты сказал, показывает только то,
что необходимо изменить самую систему собирания статистического материала, а земская статистика, то
есть желание земства знать текущий счет своим платежным силам, колебания в приросте и убыли населения, экономические условия быта, — самое законное желание. Вот ты бы и помог земству, собирал от нечего делать необходимые материалы.
Недавно приезжал сюда следователь,
может, помнишь, на курсе у нас хохол
был, Цыбуля по фамилии: свинья-свиньей, тошно смотреть, и еще, подлец, жалуется,
что среда заела, а сам получает даром две тысячи в год да все время
пьет горькую чашу…
В это горячее время
было пережито,
может быть, слишком много счастливых молодым счастьем часов; воспоминанием об этом времени остались такие люди, как Мухоедов, этот идеалист с ног до головы, с каким-то особенным тайничком в глубине души, где у него жило то нечто,
что делало его вечно довольным и беззаботным.
Мухоедов, кажется, сильно отстал от века,
может быть, забросил свою любимую науку, не читал новых книжек и все глубже и глубже уходил в свою скорлупу, но никакие силы не в состоянии
были сдвинуть его с заветной точки, тут он оказал страшный отпор и остался Мухоедовым, который плюнул на все,
что его смущало; мне жаль
было разбивать его старые надежды и розовые упования, которыми он еще продолжал жить в Пеньковке, но которые за пределами этой Пеньковки заменены
были уже более новыми идеями, стремлениями и упованиями.
— Я тебе говорю, друг мой, — мягко объяснял батюшка, —
что я не
могу, никак не
могу… Если я сбавлю тебе, должен
буду сбавить и другим, понял?
— Ты
можешь успокоиться, — говорил Гаврило Степаныч, усаживая нас около круглого стола, — я на днях переезжаю на Половинку и проживу там до осени…
Можешь рассчитывать смело,
что я переживу тебя. Ах, да расскажи, пожалуйста,
что это произошло в заводе? Я сегодня посажен доктором на целый день в комнату и слышал только мельком,
что Ватрушкину ногу рельсом отрезало. Как дело
было?
Есть у меня знакомый углепоставщик, мужик зажиточный, лет десять исполняет исправно подряд; заготовка дров, обжигание угля, вывоз угля в завод — вот это стоит огненной работы, и, кроме того, это очень сложная операция, растянутая на целый год, и вдобавок деньги начинают выдавать только вместе с вывозом угля, так
что только зажиточный двуконный рабочий
может приняться за ее выполнение.
Долго хохотал о. Андроник, надрываясь всем своим существом, Асклипиодот вторил ему немного подобострастным хихиканьем, постоянно закрывая рот широкой корявой ладонью; этот смех прекратился только с появлением закуски и водки; о. Андроник
выпил первую рюмку, после всех осмелился
выпить Асклипиодот; последний долго не
мог поймать вилкой маринованный рыжик, даже вспотел от этой неудачи и кончил тем,
что взял увертливый рыжик с тарелки прямо рукой.
Асклипиодот
был навеселе и, отворив форточку, объяснил «злоумышленникам»,
что он и сам ничего не
может найти у себя, а
что они лучше сделают, если пойдут к попу Андронику, у которого денег куры не клюют: воры действительно отправились к о. Андронику, а утром Асклипиодот пришел проведать своего друга и пространно объяснил, как он «сконфузил татей».
Мне пришлось за некоторыми объяснениями обратиться к самому Слава-богу, который принял меня очень вежливо, но, несмотря на самое искреннее желание
быть мне полезным, ничего не
мог мне объяснить по той простой причине,
что сам ровно ничего не знал; сам по себе Слава-богу
был совсем пустой немец, по фамилии Муфель; он в своем фатерлянде пропал бы, вероятно, с голоду, а в России, в которую явился, по собственному признанию, зная только одно русское слово «швин», в России этот нищий духом ухитрился ухватить большой кус, хотя и сделал это из-за какой-то широкой немецкой спины, женившись на какой-то дальней родственнице какого-то значительного немца.
Взглядывая на эту взъерошенную, красную от выпитого пива фигуру Муфеля, одетого в охотничью куртку, цветной галстук, серые штаны и высокие охотничьи сапоги, я думал о Мухоедове, который никак не
мог перелезть через этого ненавистного ему немца и отсиживался от него шесть лет в черном теле;
чем больше
пил Муфель, хвастовство и нахальство росло в нем, и он кончил тем,
что велел привести трех своих маленьких сыновей, одетых тоже в серые куртки и короткие штаны, и, указывая на них, проговорил...
Я боюсь,
что Епинет Петрович
может увлечься ей, Фатевна способна на все, и
может случиться так,
что поправлять дело
будет поздно.
— У меня к вам
есть еще одна маленькая просьба: пожалуйста, не заводите этих разговоров, которые
могут волновать мужа… Ваше присутствие здесь
будет для него лучшим лекарством и без них; он так интересуется вашей работой и вчера долго толковал со мной,
чем и как помочь вам.
К моему удивлению, Гаврило Степаныч порядочно знал политическую экономию, читал Адама Смита, Милля, Маркса и постоянно жалел только о том,
что, не зная новых языков, он не
может пользоваться богатой европейской литературой по разным экономическим вопросам из первых рук, а не дожидаясь переводов на русский язык; в статистике Гаврило Степаныч
был как у себя дома, читал Кетле и Кольба, а работы русского профессора Янсона он знал почти наизусть.
— Ты не отпирайся, у меня свои глаза
есть, и я отплачу тебе откровенностью за твою хитрость. На Глашке — дело идет о ней, если я не ошибаюсь, — я никогда не женюсь, не потому
что это пустая девчонка, а потому… как это тебе сказать?.. Ну, словом, нет у меня этих семейных инстинктов, нет умонаклонения к семейному очагу и баста. Да и жить,
может, уж недолго осталось, дотяну как-нибудь по-прежнему вольной птицей.
С Цыбулей пришлось отваживаться при помощи нашатырного спирта и холодной воды, потом выпоить ему целый графин водки, и он только после этих довольно длинных операций настолько пришел в себя,
что мог начать производство судебного следствия; по наружности это
был представитель хохлацкого типа — шести футов роста, очень толстый, с громадной, как пивной котел, головой и умным, то
есть скорее хитрым лицом, сильно помятым с жестокого похмелья.
Что-то вроде участия слышалось в этих бессвязных словах, и Муфель на минуту превратился в порядочного человека —
может быть, сказалась в нем добрая немецкая натура или уж в известные критические моменты и в дураке пробивается искра человеческого чувства.
Я не
мог молиться, не
мог ни на
чем сосредоточить мысли, в душе
было только одно определенное желание — выгнать из избы весь этот народ, набившийся в нее из грубого и обидного любопытства.
— А вперед наука, братчик…
Может, ты и в самом деле хотел шилом патоки… О-ха-ха-ха!.. Егорка нам теперь и смажет салазки-то… Ну, да мне наплевать, братчик, пора костям и на покой… С голоду не умру: домишко свой
есть, деньжонок малая толика в кубышке лежит —
чего мне больше, старику.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте:
может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель, //
Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (
Что,
может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем,
что не всегда же
мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
Что может быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?