Неточные совпадения
Заплатин был рассудительный
человек и сразу сообразил, что дело не в репутации, а в
том, что сто восемьдесят рублей его жалованья сами по себе ничего не обещают в будущем, а плюс три тысячи представляют нечто очень существенное.
Французские фразы постоянно висели в воздухе, ими встречали и провожали гостей, ими высказывали
то, что было совестно выговорить по-русски, ими пускали пыль в глаза
людям непосвященным, ими щеголяли и задавали тон.
Наступила тяжелая пауза; все испытывали
то неловкое чувство, которое охватывает
людей, давно не видавших друг друга. Этим моментом отлично воспользовалась Хиония Алексеевна, которая занимала наблюдательный пост в полутемном коридорчике. Она почти насильно вытолкнула Надежду Васильевну в гостиную, перекрестив ее вдогонку.
— Какой это замечательно умный
человек, Сергей Александрыч. Вы представить себе не можете! Купцы его просто на руках носят… И какое остроумие! Недавно на обвинительную речь прокурора он ответил так: «Господа судьи и господа присяжные… Я могу сравнить речь господина прокурора с
тем, если б
человек взял ложку, почерпнул щей и пронес ее, вместо рта, к уху». Понимаете: восторг и фурор!..
— Да ведь пятнадцать лет не видались, Надя… Это вот сарафан полежит пятнадцать лет, и у
того сколько новостей: тут моль подбила, там пятно вылежалось. Сергей Александрыч не в сундуке лежал, а с живыми
людьми, поди, тоже жил…
— Да, но ведь трудно обвинять
людей в
том, чего они не в состоянии понимать.
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело в
том, что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал себя глубоко несчастным
человеком: у него не было сыновей, была только одна дочь Варвара, выданная за Привалова.
Фамилии Колпаковых, Полуяновых, Бахаревых — все это были птенцы гуляевского гнезда, получившие там вместе с кровом и родительской лаской
тот особенный закал, которым они резко отличались между всеми другими
людьми.
В них продолжали жить черты гуляевского характера — выдержка, сила воли, энергия, неизменная преданность старой вере, — одним словом, все
то, что давало им право на название крепких
людей.
Василий Назарыч, обращавшийся в пестрой семье золотопромышленников, насмотрелся на всяких
людей и пришел к
тому убеждению, что воспитывать детей в духе исключительности раскольничьих преданий немыслимо.
Имена Александра Привалова, Гуляева, Сашки и Стешки воскресли с новой силой, и около них, как около мифологических героев, выросли предания, сказания очевидцев и главным образом
те украшения, которые делаются добрыми скучающими
людьми для красного словца.
— Вы, мама, добьетесь
того, что я совсем не буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов. Мне просто совестно… Если
человек хорошо относится ко мне, так вы хотите непременно его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
— Как тертый калач могу вам дать один золотой совет: никогда не обращайте внимания на
то, что говорят здесь про
людей за спиной.
Каждый раз он испытывал
то счастливое настроение, когда
человеком овладевает какой-то прилив сил.
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные
люди пошли; не
то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего не увидишь Одна канитель: день да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
Привалов еще раз имел удовольствие выслушать историю о
том, как необходимо молодым
людям иметь известные удовольствия и что эти удовольствия можно получить только в Общественном клубе, а отнюдь не в Благородном собрании.
Иван Яковлич ничего не отвечал, а только посмотрел на дверь, в которую вышел Привалов «Эх, хоть бы частичку такого капитала получить в наследство, — скромно подумал этот благочестивый
человек, но сейчас же опомнился и мысленно прибавил: — Нет, уж лучше так, все равно отобрали бы хористки, да арфистки, да Марья Митревна, да
та рыженькая… Ах, черт ее возьми, эту рыженькую… Препикантная штучка!..»
— Мне не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский
человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это и понятно, если взять нашу историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу
то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
У Половодова захватывало дух при одной мысли, что он мог сделаться полновластным и единоличным хозяином в приваловской опеке,
тем более что сам Привалов совершенно безопасный
человек.
— Да, отчасти…
То есть знал не лично, а через других. Очень порядочный молодой
человек. Жаль, что вы не поладили с ним…
Из-за этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх
то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой
человек, который не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в
то же время устроил бы конкурс…
Возьмите, например, хоть наше раскольничество: что осталось от
того, за что
люди умирали сотнями, выносили пытки, изгнание и скитались по лесам, как звери?..
По наружному виду едва ли можно было определить сразу, сколько лет было Ляховскому, — он принадлежал к разряду
тех одеревеневших и высохших, как старая зубочистка,
людей, о которых вернее сказать, что они совсем не имеют определенного возраста, всесокрушающее колесо времени катится, точно минуя их.
Такие засохшие
люди сохраняются в одном положении десятки лет, как
те старые, гнилые пни, которые держатся одной корой и готовы рассыпаться в пыль при малейшем прикосновении.
Привалов пробормотал что-то в ответ, а сам с удивлением рассматривал мизерную фигурку знаменитого узловского магната.
Тот Ляховский, которого представлял себе Привалов, куда-то исчез, а настоящий Ляховский превосходил все, что можно было ожидать, принимая во внимание все рассказы о необыкновенной скупости Ляховского и его странностях. Есть
люди, один вид которых разбивает вдребезги заочно составленное о них мнение, — Ляховский принадлежал к этому разряду
людей, и не в свою пользу.
— Она и теперь в конюшне стоит, — флегматически отвечал Илья, трогая одной рукой
то место, где у других
людей бывает шея, а у него из-под ворота ситцевой рубашки выползала широкая жирная складка кожи, как у бегемота. — Мне на што ее, вашу метлу.
В его душе пробуждалось смутное сожаление к
тем близким ему по крови
людям, которые погибли под непосильным бременем этой безумной роскоши.
— Я не буду говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше и больше. Я не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от
того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные дела, и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких
людей…
Игнатий Ляховский принадлежал к типу
тех темных
людей, каких можно встретить только в Сибири.
О странностях Ляховского, о его страшной скупости ходили тысячи всевозможных рассказов, и нужно сознаться, что большею частью они были справедливы. Только, как часто бывает в таких случаях,
люди из-за этой скупости и странностей не желают видеть
того, что их создало. Наживать для
того, чтобы еще наживать, — сделалось
той скорлупой, которая с каждым годом все толще и толще нарастала на нем и медленно хоронила под своей оболочкой живого
человека.
Давид был
тем же матушкиным сынком, как и Виктор Васильич; эти молодые
люди весело шли по одной дорожке, и у обоих одинаково было парализовано самое дорогое качество в каждом
человеке — воля, характер.
Одним словом, Альфонс Богданыч играл в доме
ту же роль, как стальная пружина в часах, за что в глазах Ляховского он был только очень услужливым и очень терпеливым
человеком.
— Чего вы смеетесь? Конечно, подарок, а
то как же? Мы, сидя в Узле, совсем заплесневели, а тут вдруг является совершенно свежий
человек, с громадной эрудицией, с оригинальным складом ума, с замечательным даром слова… Вы только послушайте, как Лоскутов говорит…
Та же Павла Ивановна с своим вечным вязаньем,
та же Досифея,
та же Марья Степановна с своими воспоминаниями, когда
люди жили «по-истовому».
— Привалов действительно хороший
человек, — соглашалась девушка, — но нам с тобой он принес немало зла. Его появление в Узле разрушило все планы. Я целую зиму подготовляла отца к
тому, чтобы объявить ему… ну, что мы…
Но пароксизм бешенства заметно проходил. Слезы мешались с проклятиями и стонами, пока не перешли в
то тяжелое, полусознательное состояние, когда
человек начинает грезить наяву.
Здесь, на промыслах, у Шелехова выработалась
та репутация, благодаря которой он сделался своим
человеком в среде золотопромышленников.
Со стороны этот люд мог показаться
тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим
людям совсем особенный тон: они являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме, и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон и покорным тоном говорила: «Отцы и братия, простите меня, многогрешную!» Надежде Васильевне не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались
те же недостатки и пороки, как и у никониан, хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
Бывают такие
люди, у которых как-то все устроено так, что
то, что мы называем красотой, здесь оказывается совершенно излишним.
Друзья поговорили о разных пустяках и почувствовали
то неловкое положение, когда два совершенно чужих
человека должны занимать друг друга.
Бывают такие положения, когда третий
человек так же необходим для различных выкладок, как
то неизвестное X, при помощи которого решаются задачи в математике.
Слабая сторона дела заключалась в
том, что услужливый землемер в пылу усердия замежевал целую башкирскую деревню Бухтармы; с другой стороны, услужливый
человек, посредник, перевел своей единоличной властью целую башкирскую волость из вотчинников в припущенники, [Вотчинниками на Урале называли башкир — коренных владельцев земельных угодий, а припущенниками — всех переселившихся на их земли из других мест.]
то есть с надела в тридцать десятин посадил на пятнадцать.
— Лоскутов? Гм. По-моему, это —
человек, который родился не в свое время. Да… Ему негде развернуться, вот он и зарылся в книги с головой. А между
тем в другом месте и при других условиях он мог бы быть крупным деятелем… В нем есть эта цельность натуры, известный фанатизм — словом, за такими
людьми идут в огонь и в воду.
— О! пани Марина, кто же не знает, что вы первая красавица… во всей Польше первая!.. Да… И лучше всех танцевали мазурочки, и одевались лучше всех, и все любили пани Марину без ума. Пани Марина сердится на меня, а я маленький
человек и делал только
то, чего хотел пан Игнатий.
— Если в голове,
то это еще не велика беда, — шутил Nicolas, разваливаясь в кресле с видом
человека, который пришел в свою комнату. — А вот насчет дельца позвольте…
— А
то как же? Конечно, она. Ведь взбредет же
человеку такая блажь… Я так полагаю, что Зося что-нибудь придумала. Недаром возится с этим сумасшедшим.
Здесь он был защищен танцующей публикой от
того жадного внимания, с каким смотрели на него совсем незнакомые ему
люди.
Мы,
то есть я да вы, конечно, — порядочные
люди, а из остальных… ну, вот из этих, которые танцуют и которые смотрят, знаете, кто здесь еще порядочные
люди?
— Но ведь я могла быть другим
человеком, — продолжала Зося в каком-то полузабытьи, не слушая Лоскутова. — Может быть, никто так сильно не чувствует пустоту
той жизни, какою я живу… Этой пустотой отравлены даже самые удовольствия… Если бы… Вам, может быть, скучно слушать мою болтовню?
— Рабство… а если мне это нравится? Если это у меня в крови — органическая потребность в таком рабстве? Возьмите
то, для чего живет заурядное большинство: все это так жалко и точно выкроено по одной мерке. А стоит ли жить только для
того, чтобы прожить, как все другие
люди… Вот поэтому-то я и хочу именно рабства, потому что всякая сила давит… Больше: я хочу, чтобы меня презирали и… хоть немножечко любили…