Неточные совпадения
Была и разница между половинами Василья Назарыча и Марьи Степановны, но об
этом мы поговорим
после, потому что теперь к второму подъезду с дребезгом подкатился экипаж Хионии Алексеевны, и она сама весело кивала своей головой какой-то девушке, которая только что вышла на террасу.
Привалов шел за Василием Назарычем через целый ряд небольших комнат, убранных согласно указаниям моды последних дней. Дорогая мягкая мебель, ковры, бронза, шелковые драпировки на окнах и дверях — все дышало роскошью, которая невольно бросалась в глаза
после скромной обстановки кабинета. В небольшой голубой гостиной стояла новенькая рояль Беккера;
это было новинкой для Привалова, и он с любопытством взглянул на кучку нот, лежавших на пюпитре.
Сейчас
после обеда Василий Назарыч, при помощи Луки и Привалова, перетащился в свой кабинет, где в
это время, по стариковской привычке, любил вздремнуть часик. Привалов знал
эту привычку и хотел сейчас же уйти.
Эта похвала заставила Марью Степановну даже покраснеть; ко всякой старине она питала нечто вроде благоговения и особенно дорожила коллекцией старинных сарафанов, оставшихся
после жены Павла Михайловича Гуляева «с материной стороны». Она могла рассказать историю каждого из
этих сарафанов, служивших для нее живой летописью и биографией давно умерших дорогих людей.
Прежде всего Сашка подействовал на супружеские чувства Привалова и разбудил в нем ревность к жене. За ней следят, ловят каждое ее слово, каждый взгляд, каждое движение… Сашка является гениальным изобретателем в
этой чудовищной травле. Счастливая наследница миллионов кончила сумасшествием и умерла в доме Бахарева, куда ее принесли
после одной «науки» мужа замертво.
Наследство Привалова в
эти несколько дней выросло до ста миллионов, и, кроме того, ходили самые упорные слухи о каких-то зарытых сокровищах, которые остались
после старика Гуляева.
Все
эти богатства достались моленной Марьи Степановны как наследство
после смерти матери Привалова из разоренной моленной в приваловском доме.
— Об
этом мы еще поговорим
после, Сергей Александрыч, а теперь я должен вас оставить… У меня дело в суде, — проговорил Веревкин, вынимая золотые часы. — Через час я должен сказать речь в защиту одного субъекта, который убил троих. Извините, как-нибудь в другой раз… Да вот что: как-нибудь на днях загляните в мою конуру, там и покалякаем. Эй, Виктор, вставай, братику!
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы
после не было ненужных недоразумений. Да,
это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим
этому Привалову как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— Очень просто: вы и Ляховский держитесь только благодаря дворянской опеке и кой-каким связям в Петербурге… Так? Дворянскую опеку и
после нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления — один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет, другой — выгнанный со службы за взятки и просидевший несколько лет в остроге становой, третий — приказная строка, из поповичей… Вся
эта братия получает по двадцать восемь рублей месячного жалованья. Так?
После своего визита к Половодову Привалов хотел через день отправиться к Ляховскому. Не побывав у опекунов, ему неловко было ехать в Шатровские заводы, куда теперь его тянуло с особенной силой, потому что Надежда Васильевна уехала туда.
Эта последняя причина служила для Привалова главной побудительной силой развязаться поскорее с неприятным визитом в старое приваловское гнездо.
— Ну, не буду, не буду… — согласился Виктор Васильич. — Я как-нибудь
после Сергею Александрычу доскажу одному. Где
эти кислые барышни заведутся, и поговорить ни о чем нельзя. Вон Зося, так ей все равно: рассказывай, что душе угодно.
Даже самый беспорядок в
этих комнатах
после министерской передней, убожества хозяйского кабинета и разлагающегося великолепия мертвых залов, — даже беспорядок казался приятным, потому что красноречиво свидетельствовал о присутствии живых людей: позабытая на столе книга, начатая женская работа, соломенная шляпка с широкими полями и простеньким полевым цветочком, приколотым к тулье, — самый воздух, кажется, был полон жизни и говорил о чьем-то невидимом присутствии, о какой-то женской руке, которая производила
этот беспорядок и расставила по окнам пахучие летние цветы.
После говорят Ляховскому: «Как же
это вы, Игнатий Львович, пятачка пожалели, а целого дома не жалеете?» А он: «Что же я мог сделать, если бы десятью минутами раньше приехал, — все равно весь дом сгорел бы и пятачок напрасно бы истратил».
— Все
эти недоразумения, конечно, должны пройти сами собой, —
после короткой паузы сказала она. — Но пока остается только ждать… Отец такой странный… малодушествует, падает духом… Я никогда не видала его таким. Может быть,
это в связи с его болезнью, может быть, от старости. Ведь ему не привыкать к подобным превращениям, кажется…
— Я не понимаю одного, — говорил Бахарев
после долгой паузы, — для чего ты продолжаешь
эти хлопоты по опеке?
—
Это еще что за новости… Вы шутите? Пойдемте, батенька, приглашайте поскорее, есть тут одна докторша… спасибо
после скажете! Куда вы? Постойте… Ха-ха! Представьте себе,
этот сумасшедший здесь…
Это предложение доктора обрадовало Бахарева, как ребенка, которому
после долгой ненастной погоды позволили наконец выйти на улицу. С нетерпением всех больных, засидевшихся в четырех стенах, он воспользовался случаем и сейчас же решил ехать к Ляховскому, у которого не был очень давно.
История
этой болезни выяснилась для доктора во всех деталях на другой же день
после бала, хотя он ни слова не сказал о ней Ляховскому.
Старый бахаревский дом показался Привалову могилой или, вернее, домом, из которого только что вынесли дорогого покойника. О Надежде Васильевне не было сказано ни одного слова, точно она совсем не существовала на свете. Привалов в первый раз почувствовал с болью в сердце, что он чужой в
этом старом доме, который он так любил. Проходя по низеньким уютным комнатам, он с каким-то суеверным чувством надеялся встретить здесь Надежду Васильевну, как
это бывает
после смерти близкого человека.
Протесты Привалова против такого образа жизни принимались за личное оскорбление;
после двух-трех неудачных попыток в
этом роде Привалов совсем отказался от них.
Из приваловского дома Хина, конечно, не ушла, а как ни в чем не бывало явилась в него на другой же день
после своей размолвки с Приваловым. Хозяину ничего не оставалось, как только по возможности избегать
этой фурии, чтобы напрасно не подвергать нареканиям и не отдавать в жертву городским сплетням ни в чем не повинные женские имена, а с другой — не восстановлять против себя Зоси. Хиония Алексеевна в случае изгнания, конечно, не остановилась бы ни перед чем.
Что особенно не нравилось Привалову, так
это то, что Хина
после смерти Ляховского как-то совсем завладела Зосей, а
это влияние не обещало ничего хорошего в будущем.
Этого мало: из
этих семидесяти тысяч нужно исключить сначала двадцать тысяч за продажу металла, оставшегося
после Бахарева, а потом еще пятнадцать тысяч земского налога, которых Половодов и не думал вносить.
В Узел Привалов вернулся ночью, в страшную осеннюю слякоть, когда в двух шагах хоть глаз выколи. Не успел он умыться
после дороги, как в кабинет вошел доктор, бледный и взволнованный. Привалова удивил и даже испугал
этот полуночный визит, но доктор предупредил его вопрос, подавая небольшую записку, торопливо набросанную на розовом почтовом листке.
«Милый и дорогой доктор! Когда вы получите
это письмо, я буду уже далеко… Вы — единственный человек, которого я когда-нибудь любила, поэтому и пишу вам. Мне больше не о ком жалеть в Узле, как, вероятно, и обо мне не особенно будут плакать. Вы спросите, что меня гонит отсюда: тоска, тоска и тоска… Письма мне адресуйте poste restante [до востребования (фр.).] до рождества на Вену, а
после — в Париж. Жму в последний раз вашу честную руку.
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да
после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как
эта глупая луна // На
этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И
после во весь путь молчал.
В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя и было говорено в первые дни
после женитьбы: «Душенька, нужно будет завтра похлопотать, чтобы в
эту комнату хоть на время поставить мебель».
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы
этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но
после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Но обо всем
этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую
после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.