Неточные совпадения
Часто и хозяин и гости прямо с пьяной оргии
попадали в моленные и здесь отбивали земные поклоны до синяков
на лбу.
Хиония Алексеевна произносила этот монолог перед зеркалом, откуда
на нее смотрело испитое, желтое лицо с выражением хищной птицы, которой неожиданно
попала в лапы лакомая добыча. Погрозив себе пальцем, почтенная дама проговорила...
Виктор Васильич
спал в самой непринужденной позе: лежа
на спине, он широко раскинул руки и свесил одну ногу
на пол; его молодое лицо дышало завидным здоровьем, и по лицу блуждала счастливая улыбка.
— Ну, папахен, ты как раз
попал не в линию; у меня
на текущем счету всего один трехрублевый билет… Возьми, пригодится
на извозчика.
Даже старицам, начетчицам, странницам и разным божьим старушкам Верочка всегда была рада, потому что вместе с ними
на половину Марьи Степановны врывалась струя свежего воздуха, приносившая с собой самый разнообразный запас всевозможных
напастей, болей и печалей, какими изнывал мир за пределами бахаревского дома.
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов
на двух диалектах всю прислугу; не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что
попало к нему под руку.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время разговор шел об опеке. Но, несмотря
на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли
попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
Василий Назарыч тоже подолгу не
спит по ночам и все что-то пишет и откладывает
на счетах.
Уже подростком, когда старик Гуляев открыл свои прииски в Сибири, Шелехов
попал к нему и там вышел
на свою настоящую дорогу.
Его железная натура, кажется, не знала, что такое усталость, и жить по целым месяцам в глубине тайги, по неделям
спать под прикрытием полотняной палатки
на снегу в горах, делать тысячеверстные экскурсии верхом — во всех этих подвигах Данила Шелехов не знал соперников.
— А я к вам… Что-то не хочется
спать, а Константин Васильич ушел
на завод. Можно у вас посидеть?
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я не буду делать особенных приглашений вашему философу, но готова держать пари, что он будет
на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и
падает. Согласны?
Третью неделю проводил доктор у постели больной, переживая шаг за шагом все фазисы болезни. Он сам теперь походил
на больного: лицо осунулось, глаза ввалились, кожа потемнела. В течение первых двух недель доктор не
спал и трех ночей.
Раз ночью, когда все в доме
спало мертвым сном, Зосе сделалось особенно нехорошо. Она металась
на своей подушке.
Обед был подан в номере, который заменял приемную и столовую. К обеду явились пани Марина и Давид. Привалов смутился за свой деревенский костюм и пожалел, что согласился остаться обедать. Ляховская отнеслась к гостю с той бессодержательной светской любезностью, которая ничего не говорит. Чтобы
попасть в тон этой дамы, Привалову пришлось собрать весь запас своих знаний большого света. Эти трогательные усилия по возможности разделял доктор, и они вдвоем едва тащили
на себе тяжесть светского ига.
Зося подавила серебряную застежку и открыла яйцо:
на дне,
на белой атласной подушечке,
спал, как ребенок, крошечный медвежонок с черным пушистым рыльцем и немного оскаленными мелкими зубами.
В груди у Половодова точно что жгло, язык пересох, снег
попадал ему за раскрытый воротник шубы, но он ничего не чувствовал, кроме глухого отчаяния, которое придавило его как камень. Вот
на каланче пробило двенадцать часов… Нужно было куда-нибудь идти; но куда?.. К своему очагу, в «Магнит»? Пошатываясь, Половодов, как пьяный, побрел вниз по Нагорной улице. Огни в домах везде были потушены; глухая осенняя ночь точно проглотила весь город. Только в одном месте светил огонек… Половодов узнал дом Заплатиной.
Летом были получены два письма от Надежды Васильевны, но нераспечатанными
попали прямо в печь, и Марья Степановна благочестиво обкурила своей кацеей даже стол,
на котором они лежали.
Вернувшись из клуба домой, Привалов не
спал целую ночь, переживая страшные муки обманутого человека… Неужели его Зося,
на которую он молился, сделается его позором?.. Он, несмотря
на все семейные дрязги, всегда относился к ней с полной доверенностью. И теперь, чтобы спуститься до ревности, ему нужно было пережить страшное душевное потрясение. Раньше он мог смело смотреть в глаза всем: его семейная жизнь касалась только его одного, а теперь…
— Ддаа… А папахен твой надувает меня… Я, брат, все знаю! Он хочет у меня Катьку Колпакову отбить… Нет, шалишь, не
на того
напал. Я ей покажу…
Привалов лежал
на диване, а рядом с ним,
на поставленных к дивану стульях, богатырским сном
спал Nicolas Веревкин.
— Я не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, — говорил Веревкин. — Нет, это самый обыкновенный смертный, не чуждый общих слабостей… Но он
попал в скверную историю, которая походила
на игру кошки с мышкой. Будь
на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев не сидел бы
на скамье подсудимых! Вот главная мысль, которая должна лечь в основание вердикта присяжных. Закон карает злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто не застрахован.
— Этакая мудреная эта приваловская природа! — заговорил он. — Смотреть
на них, так веревки из них вей, а уж что
попадет в голову — кончено. Прошлую-то зиму, говорят, кутил он сильно?
Веревкин по тону голоса слышал, что не нужно спрашивать старика, куда и зачем он едет. У Василия Назарыча было что-то
на уме, ну, пусть его: ехать так ехать. Отчего не проехаться: дорога как карта, экипаж у Василия Назарыча отличный, можно всю дорогу
спать.
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!