Неточные совпадения
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится
на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и
падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли от старухи, как раз и
попадает он
на разговор о старухе?..
Он
спал необыкновенно долго и без снов. Настасья, вошедшая к нему в десять часов
на другое утро, насилу дотолкалась его. Она принесла ему чаю и хлеба. Чай был опять спитой и опять в ее собственном чайнике.
Он приподнялся с усилием. Голова его болела; он встал было
на ноги, повернулся в своей каморке и
упал опять
на диван.
Но
на лестнице было все тихо, точно все
спали…
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя
на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря
на то, что чуть не
падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Но и
на острова ему не суждено было
попасть, а случилось другое: выходя с В—го проспекта
на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами.
Его плотно хлестнул кнутом по спине кучер одной коляски за то, что он чуть-чуть не
попал под лошадей, несмотря
на то, что кучер раза три или четыре ему кричал.
— Я сам слышал… я не
спал… я сидел, — еще робче проговорил он. — Я долго слушал… Приходил надзирателя помощник…
На лестницу все сбежались, из всех квартир…
— Да лихо, брат, поспал: вечер
на дворе, часов шесть будет. Часов шесть с лишком
спал…
— А чего такого?
На здоровье! Куда спешить?
На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты
спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Да, мошенник какой-то! Он и векселя тоже скупает. Промышленник. Да черт с ним! Я ведь
на что злюсь-то, понимаешь ты это?
На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как
на истинный след
попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
— Как
попали! Как
попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так и
попали в руки, как он показал. Наступил
на коробку и поднял!
Раскольников перешел через площадь. Там,
на углу, стояла густая толпа народа, все мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания
на него и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал и пошел направо, тротуаром, по направлению к В—му. Миновав площадь, он
попал в переулок…
И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его
на улицу. Тот кувыркнулся было, но не
упал, выправился, молча посмотрел
на всех зрителей и пошел далее.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам, когда все
спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье
на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку
упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который оставался
на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно
на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только в дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату. Катерина Ивановна пришла в исступление.
— Немедленно
спать, — решил он, осмотрев, по возможности, пациента, — а
на ночь принять бы одну штучку. Примете? Я еще давеча заготовил… порошочек один.
— Не войду, некогда! — заторопился он, когда отворили дверь, —
спит во всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал. У него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем и вы
на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
На перине
спит (доктор-то!), а по ночам встает для больного!
Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть
на больного. Разумихин донес ему, что тот
спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.
Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, — ты его не помнишь, Родя, — тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и
на дворе в колодезь
упал,
на другой только день могли вытащить.
— Как не может быть? — продолжал Раскольников с жесткой усмешкой, — не застрахованы же вы? Тогда что с ними станется?
На улицу всею гурьбой пойдут, она будет кашлять и просить и об стену где-нибудь головой стучать, как сегодня, а дети плакать… А там
упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети…
Затем, немедленно и чуть не вслух, прошепталаРаскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному человеку, как Петр Петрович,
попасть в такую «необыкновенную компанию», несмотря даже
на всю его преданность ее семейству и
на старую дружбу его с ее папенькой.
— А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, — начал провиантский, — то есть
на чей… благородный счет… вы изволили сейчас… А впрочем, не надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю…
Пас! — и он стукнул опять водки.
И выхватив у Сони бумажку, Катерина Ивановна скомкала ее в руках и бросила наотмашь прямо в лицо Лужина. Катышек
попал в глаз и отскочил
на пол. Амалия Ивановна бросилась поднимать деньги. Петр Петрович рассердился.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу,
упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем
на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
— Долой с квартир! Сейчас! Марш! — и с этими словами начала хватать все, что ни попадалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать
на пол. Почти и без того убитая, чуть не в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила с постели (
на которую
упала было в изнеможении) и бросилась
на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
Бессильно
упала она
на постель, лицом в подушки.
Она споткнулась
на всем бегу и
упала.
Признаюсь откровенно, потому если уж признаваться, так во всем, — это я первый
на вас тогда и
напал.
Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздраженное сердце; тут видна решимость
на первый шаг, но решимость особого рода, — решился, да как с горы
упал или с колокольни слетел, да и
на преступление-то словно не своими ногами пришел.
Я тебя просто за пьяного и принимал, да ты и был пьян», — ну, что я вам тогда
на это скажу, тем паче что ваше-то еще правдоподобнее, чем его, потому что в его показании одна психология, — что его рылу даже и неприлично, — а вы-то в самую точку
попадаете, потому что пьет, мерзавец, горькую и слишком даже известен.
— Хе! хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас
на пороге, лежали
на своей софе с закрытыми глазами и притворялись, что
спите, тогда как вы вовсе не
спали? Я это очень хорошо заметил.
Попал я
на один танцевальный так называемый вечер, — клоак страшный (а я люблю клоаки именно с грязнотцой), ну, разумеется, канкан, каких нету и каких в мое время и не было.
Почти в обмороке
упала она
на стул, который поспешил ей подставить Свидригайлов.
Вода
падала не каплями, а целыми струями хлестала
на землю.
В другое время все это, конечно, внушало много уважения, но
на этот раз Аркадий Иванович оказался как-то особенно нетерпеливым и наотрез пожелал видеть невесту, хотя ему уже и доложили в самом начале, что невеста легла уже
спать.
«Эх, девчонка!» — подумал он с проклятием, уже растворяя дверь, но вернулся еще раз посмотреть
на девочку,
спит ли она и как она
спит?
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине с матерью. Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его сердце. Он
упал перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала
на этот раз. Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Как стоял, так и
упал он
на землю…
Раскольников чувствовал, что
на него как бы что-то
упало и его придавило.
Статью эту она читала беспрерывно, читала иногда даже вслух, чуть не
спала вместе с нею, а все-таки, где именно находится теперь Родя, почти не расспрашивала, несмотря даже
на то, что с нею, видимо, избегали об этом разговаривать, — что уже одно могло возбудить ее мнительность.