— Этакая мудреная эта приваловская природа! — заговорил он. — Смотреть на них, так веревки из них вей, а уж что
попадет в голову — кончено. Прошлую-то зиму, говорят, кутил он сильно?
Неточные совпадения
— Виктор отличный парень, только уж как
попало ему
в голову — и понес всякую чепуху, — говорил Веревкин, делая вид, что не замечает смущения Привалова.
После этой сцены Привалов заходил
в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время разговор шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли
попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал
головой и задумчиво проговорил...
При виде улыбавшейся Хины у Марьи Степановны точно что оборвалось
в груди. По блудливому выражению глаз своей гостьи она сразу угадала, что их разорение уже известно целому городу, и Хиония Алексеевна залетела
в их дом, как первая ворона, почуявшая еще теплую
падаль. Вся кровь бросилась
в голову гордой старухи, и она готова была разрыдаться, но вовремя успела собраться с силами и протянуть гостье руку с своей обыкновенной гордой улыбкой.
Бахарев опустился
в свое кресло, и седая
голова бессильно
упала на грудь; припадок бешенства истощил последние силы, и теперь хлынули бессильные старческие слезы.
Пока Половодов шел до спальни, Антонида Ивановна успела уничтожить все следы присутствия постороннего человека
в комнате и сделала вид, что
спит. Привалов очутился
в самом скверном положении, какое только можно себе представить. Он
попал на какое-то кресло и сидел на нем, затаив дыхание; кровь прилила
в голову, и колени дрожали от волнения. Он слышал, как Половодов нетвердой походкой вошел
в спальню, поставил свечу на ночной столик и, не желая тревожить спавшей жены, осторожно начал раздеваться.
Она осталась спокойной по отношению к поведению дочери, потому что вся вина
падала на
голову Василия Назарыча, как главного устроителя всяких новшеств
в доме, своими руками погубившего родную дочь.
— Да, да… Что мы живем здесь,
в этой трущобе, — говорила Хиония Алексеевна, покачивая
головой. — Так и умрешь, ничего не видавши. Ах, Париж, Париж… Вот куда я желала бы
попасть!.. И Александр Павлыч то же самое говорит, что не умрет спокойно, если не побывает
в Париже.
Но взмахи хвоста были так порывисты, что
попасть в голову было трудно и удары все приходились по спине, а это ей, по-видимому, нипочем.
Затем кой-кто подъехал, и, разумеется, в числе первых явился Цыбуля. Он сиял таким отвратительным здоровьем, он был так омерзительно доволен собою, усы у него были так подло нафабрены, голова так холопски напомажена, он с такою денщицкою самоуверенностью чмокнул руку баронессы и потом оглядел осовелыми глазами присутствующих (после именинного обеда ему, очевидно,
попало в голову), что я с трудом мог воздержаться…
Неточные совпадения
Из брички вылезла девка, с платком на
голове,
в телогрейке, и хватила обоими кулаками
в ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый
в куртке из пеструшки [Пеструшка — домотканая пестрая ткань.] был уже потом стащен за ноги, ибо
спал мертвецки).
Я должен обратиться теперь только
в одно бесчувственное орудие правосудия,
в топор, который должен
упасть на
головы.
Селифан лег и сам на той же кровати, поместив
голову у Петрушки на брюхе и позабыв о том, что ему следовало
спать вовсе не здесь, а, может быть,
в людской, если не
в конюшне близ лошадей.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими
головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться
в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который
в иных местах проваливался под ногами,
в других превращался
в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошади
падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням.
Он приподнялся с усилием.
Голова его болела; он встал было на ноги, повернулся
в своей каморке и
упал опять на диван.