Неточные совпадения
Он рассматривал потемневшее полотно и несколько раз тяжело вздохнул:
никогда еще ему не было так жаль матери,
как именно теперь, и
никогда он так не желал ее видеть,
как в настоящую минуту. На душе было так хорошо, в голове было столько мыслей, но с кем поделиться ими, кому открыть душу! Привалов чувствовал всем существом своим, что его жизнь осветилась каким-то новым светом, что-то, что его мучило и давило еще так недавно, как-то отпало само собой, и будущее было так ясно, так хорошо.
— Да
как вам сказать… У нее совсем особенный взгляд на жизнь, на счастье. Посмотрите,
как она сохранилась для своих лет, а между тем сколько она пережила… И заметьте, она
никогда не пользовалась ничьей помощью. Она очень горда, хотя и выглядит такой простой.
—
Как тертый калач могу вам дать один золотой совет:
никогда не обращайте внимания на то, что говорят здесь про людей за спиной.
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого
никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который
как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом…
Эта заунывная песня полилась с тем простым, хватавшим за душу выражением, с
каким поет ее простой народ и
никогда не поют на сцене.
Ах, интересно теперь взглянуть на них!» Хиония Алексеевна, конечно, не забыла,
как приняла ее Марья Степановна в последний раз, но любопытство брало верх над всеми ее чувствами, а она
никогда не могла с ним справиться.
Невозмутимая и спокойная, с ясным взглядом и задумчиво сложенными губами, она, кажется,
никогда не была так хороша,
как именно теперь.
Привалов еще
никогда так не любил,
как именно теперь…
Раньше она как-то индифферентно относилась к этим двум половинам, но теперь их смысл для нее выяснился вполне: Марья Степановна и не думала смиряться, чтобы по крайней мерс дойти до кабинета больного мужа, — напротив, она, кажется,
никогда еще не блюла с такой щепетильностью святую отчужденность своей половины,
как именно теперь.
— Отчего вы
никогда не заглянете ко мне? — ласково корила Половодова Хионию Алексеевну, застегивая шведскую перчатку. — Ах,
как у вас мило отделан домик… я люблю эту милую простоту. Кстати, Хиония Алексеевна, когда же я наконец увижу вас у себя? Александр утро проводит в банке… Вы, кажется, с ним не сходитесь характерами?.. Но это пустяки, он только кажется гордым человеком…
«Что скажут опекуны», «все зависит от опекунов» — эти фразы были для Привалова костью в горле, и он
никогда так не желал развязаться с опекой во что бы то ни стало,
как именно теперь.
— А сознайтесь, ведь вы
никогда даже не подозревали, что я могу задумываться над чем-нибудь серьезно… Да? Вы видели только,
как я дурачилась, а не замечали тех причин, которые заставляли меня дурачиться… Так узнайте же, что мне все это надоело, все!.. Вся эта мишура, ложь, пустота давят меня…
Половодова еще
никогда не была так красива,
какой теперь показалась Привалову, и когда Агриппина Филипьевна оставила наконец их вдвоем, он робко подошел к ней, чтобы поцеловать протянутую руку.
Отдельная комната для старшей дочери была самым обидным новшеством для Марьи Степановны и,
как бельмо, всегда мозолила ей глаза. Она
никогда не заглядывала сюда,
как и на половину мужа. У Верочки не было своей комнаты, да она и не нуждалась в ней, околачиваясь по всему дому.
—
Как куда? Вы думаете, я останусь здесь, чтобы любоваться на вашего «гордеца»?.. Ну, уж извините, этого
никогда не будет!.. Я бедная женщина, но я тоже имею свою гордость.
Он
никогда не чувствовал себя так далеко от своей Зоси,
как в тот момент, когда она пред священником подтверждала свою любовь к нему.
— Если вы не исправитесь, я не отвечаю ни за что! — говорил Ляховский своему зятю. — Вы не цените сокровище,
какое попало в ваши руки… Да!.. Я не хочу сказать этим, что вы дурной человек, но ради бога
никогда не забывайте, что ваша жена,
как всякое редкое растение, не перенесет никакого насилия над собой.
Привалов
никогда не чувствовал себя так легко,
как в этот момент; на время он совсем позабыл о всем городском и ежедневно отсылал Зосе самые подробные письма о своей деятельности.
Это было в характере Кости; он
никогда не вмешивался в чужую жизнь,
как не посвящал никого в свои интимные дела.
Чтобы замять этот неприятный разговор, Надежда Васильевна стала расспрашивать Привалова о его мельнице и хлебной торговле. Ее так интересовало это предприятие, хотя от Кости о нем она ничего
никогда не могла узнать: ведь он с самого начала был против мельницы,
как и отец. Привалов одушевился и подробно рассказал все, что было им сделано и
какие успехи были получены; он не скрывал от Надежды Васильевны тех неудач и разочарований,
какие выступали по мере ближайшего знакомства с делом.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею,
как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Пошли порядки старые! // Последышу-то нашему, // Как на беду, приказаны // Прогулки. Что ни день, // Через деревню катится // Рессорная колясочка: // Вставай! картуз долой! // Бог весть с чего накинется, // Бранит, корит; с угрозою // Подступит — ты молчи! // Увидит в поле пахаря // И за его же полосу // Облает: и лентяи-то, // И лежебоки мы! // А полоса сработана, //
Как никогда на барина // Не работал мужик, // Да невдомек Последышу, // Что уж давно не барская, // А наша полоса!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились
никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая
никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Я помню море пред грозою: //
Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою // С любовью лечь к ее ногам! //
Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет,
никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет,
никогда порыв страстей // Так не терзал души моей!
Пролетки были поданы, и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его так,
как еще
никогда ему не случалось изумляться.
Показался какой-то Сысой Пафнутьевич и Макдональд Карлович, о которых и не слышно было
никогда; в гостиных заторчал какой-то длинный, длинный, с простреленною рукою, такого высокого роста,
какого даже и не видано было.