Неточные совпадения
Он маленькими глотками отпивал
из стакана кофе и лениво потягивался в своем мягком глубоком кресле.
— Бабы — так бабы и есть, — резонировал Заплатин, глубокомысленно рассматривая расшитую цветным шелком полу своего халата. — У
них свое на уме! «Жених» — так и было… Приехал человек
из Петербурга, — да
он и смотреть-то на ваших невест не хочет! Этакого осетра женить… Тьфу!..
На одной
из чиновничьих вечеринок
он встретился с чрезвычайно бойкой гувернанткой.
Между
ними и домом тянулась живая стена акаций и сиреней, зеленой щеткой поднимавшихся из-за красивой чугунной решетки с изящными столбиками.
Потолки были везде расписаны пестрыми узорами, и небольшие белые двери всегда блестели, точно
они вчера были выкрашены; мягкие тропинки вели по всему дому
из комнаты в комнату.
— Надя… — шептала задыхающимся голосом Верочка, хватаясь рукой за грудь,
из которой сердце готово было выскочить: так
оно билось. — Приехал… Привалов!..
— Батюшка ты наш, Сергей Александрыч!.. — дрогнувшим голосом запричитал Лука, бросаясь снимать с гостя верхнее пальто и по пути целуя
его в рукав сюртука. — Выжил я
из ума на старости лет… Ах ты, господи!.. Угодники, бессребреники…
— Вот
он, — проговорил Лука, показывая глазами на молодого красивого лакея с английским пробором. — Ишь, челку-то расчесал! Только уж я сам доложу о вас, Сергей Александрыч… Да какой вы
из себя-то молодец… а! Я живой ногой… Ах ты, владычица небесная!..
Во-первых, Привалов — миллионер (Верочка была очень практическая особа и хорошо знала цену этому магическому слову); во-вторых, о
нем столько говорили, и вдруг
он является
из скрывавшей
его неизвестности…
Он лежал в одной
из самых дальних комнат, выходившей окнами в сад.
Наклонив к себе голову Привалова, старик несколько раз крепко поцеловал
его и, не выпуская
его головы
из своих рук, говорил...
Полинявшие дорогие ковры на полу, резная старинная мебель красного дерева, бронзовые люстры и канделябры, малахитовые вазы и мраморные столики по углам, старинные столовые часы
из матового серебра, плохие картины в дорогих рамах, цветы на окнах и лампадки перед образами старинного письма — все это уносило
его во времена детства, когда
он был своим человеком в этих уютных низеньких комнатах.
Он часто говаривал, что лучше в одной рубашке останется, а с бритоусами да табашниками
из одной чашки есть не будет.
Привалов с любопытством посмотрел на смущенную Верочку и почувствовал себя необыкновенно хорошо, точно
он вернулся домой
из какого-то далекого путешествия.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать
его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я
из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая история. Кто бы этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Ведь половина в этих заводах сделана на гуляевские капиталы Да, Павел-то Михайлыч и дочку-то свою загубил из-за
них…
Бахарев воспользовался случаем выслать Привалова
из кабинета, чтобы скрыть овладевшее
им волнение; об отдыхе, конечно, не могло быть и речи, и
он безмолвно лежал все время с открытыми глазами. Появление Привалова обрадовало честного старика и вместе с тем вызвало всю желчь, какая давно накопилась у
него на сердце.
Сарафан Марьи Степановны был самый старинный,
из тяжелой шелковой материи, которая стояла коробом и походила на кожу;
он, вероятно, когда-то, очень давно, был бирюзового цвета, а теперь превратился в модный gris de perle. [серебристо-серый (фр.).]
Прямой вопрос Марьи Степановны, подсказанный ей женским инстинктом, поставил Привалова в неловкое положение,
из которого
ему было довольно трудно выпутаться; Марья Степановна могла истолковать
его молчание о своем прошлом в каком-нибудь дурном смысле.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я не должна была являться перед
ним в качестве товара, которому только
из вежливости не смотрят в зубы, я отнеслась бы к
нему гораздо лучше, чем теперь.
Его предки бежали
из разоренных скитов на Урал, где в течение целого столетия скитались по лесным дебрям и раскольничьим притонам, пока не освоились совсем в Шатровских заводах.
В каких-нибудь десять лет
он быстро прошел путь от простого рабочего до звания настоящего золотопромышленника, владевшего одним
из лучших приисков во всей Сибири.
Из Шатровских заводов Гуляев все-таки не выехал и жил там все время, которое у
него оставалось свободным от поездок в тайгу.
По большей части это были дети гонимых раскольников, задыхавшихся по тюрьмам и острогам; Гуляеву привозили
их со всех сторон, где только гнездился раскол: с Ветки,
из Керженских лесов, с Иргиза,
из Стародубья, Чернораменских скитов и т. д.
Какой-то дикий разгул овладел всеми: на целые десятки верст дорога устилается красным сукном, чтобы только проехать по ней пьяной компании на бешеных тройках; лошадей не только поят, но даже моют шампанским; бесчисленные гости располагаются как у себя дома, и
их угощают целым гаремом
из крепостных красавиц.
Он никогда не выходил
из ее воли, после всякой проказы или шалости немедленно просил прощения, раскаивался со слезами и давал тысячу обещаний исправиться.
Выгнанный
из третьего класса гимназии,
он оставался без определенных занятий, и Василий Назарыч давно махнул на
него рукой.
Таким образом сделалось всем известно, что Привалов провел в Петербурге очень бурную молодость в среде jeunesse doree самой высшей пробы; подробно описывали наружность
его любовниц с стереотипными французскими кличками, те подарки, которые
они в разное время получали от Привалова в форме букетов
из сторублевых ассигнаций, баснословной величины брильянтов, целых отелей, убранных с княжеской роскошью.
Самые узкие и своекорыстные натуры способны к таким душевным порывам и внутреннему просветлению, когда
они действуют не
из расчета, а по вдохновению.
Кончив свое дело, Хиония Алексеевна заняла наблюдательную позицию. Человек Привалова, довольно мрачный субъект, с недовольным и глупым лицом (
его звали Ипатом), перевез вещи барина на извозчике. Хиония Алексеевна, Матрешка и даже сам Виктор Николаевич, затаив дыхание, следили из-за косяков за каждым движением Ипата, пока
он таскал барские чемоданы.
Хиония Алексеевна зорко следила за каждым
его шагом и только презрительно покачивала головой, когда Привалов, выйдя
из ворот, поворачивал налево.
— Вы, мама, добьетесь того, что я совсем не буду выходить
из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов. Мне просто совестно… Если человек хорошо относится ко мне, так вы хотите непременно
его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
Василий Назарыч все время прихварывал и почти не выходил
из своего кабинета.
Он всегда очень любезно принимал Привалова и подолгу разговаривал об опеке. От Надежды Васильевны
он знал ее последний разговор с матерью и серьезно ей заметил...
— Ну вот и хорошо, что пришел с нами помолиться, — говорила Марья Степановна, когда выходила
из моленной. — Тут половина образов-то твоих стоит, только я тебе
их не отдам пока…
— Это пять минут ходьбы отсюда, — говорила Надежда Васильевна, когда
они выходили
из ворот. —
Из ворот сейчас налево, спустимся к реке, а потом повернем за угол, — тут и колпаковское гнездо.
Колпаков был один
из самых богатых золотопромышленников;
он любил развернуться во всю ширь русской натуры, но скоро разорился и умер в нищете, оставив после себя нищими жену Павлу Ивановну и дочь Катю.
Когда-то зеленая крыша давно проржавела, во многих местах листы совсем отстали, и из-под
них, как ребра, выглядывали деревянные стропила; лепные карнизы и капители коринфских колонн давно обвалились, штукатурка отстала, резные балясины на балконе давно выпали, как гнилые зубы, стекол в рамах второго этажа и в мезонине не было, и амбразуры окон глядели, как выколотые глаза.
— Вы очень кстати приехали к нам в Узел, — говорил Веревкин, тяжело опускаясь в одно
из кресел, которое только не застонало под этим восьмипудовым бременем.
Он несколько раз обвел глазами комнату, что-то отыскивая, и потом прибавил: — У меня сегодня ужасная жажда…
Легонько пошатываясь и улыбаясь рассеянной улыбкой захмелевшего человека, Бахарев вышел
из комнаты. До ушей Привалова донеслись только последние слова
его разговора с самим собой: «А Привалова я полюбил… Ей-богу, полюбил! У
него в лице есть такое… Ах, черт побери!..» Привалов и Веревкин остались одни. Привалов задумчиво курил сигару, Веревкин отпивал
из стакана портер большими аппетитными глотками.
Веревкин что-то промычал и медленно отхлебнул
из своего стакана; взглянув в упор на Привалова,
он спросил...
— Нет, для вас радость не велика, а вот вы сначала посоветуйтесь с Константином Васильичем, — что
он скажет вам, а я подожду. Дело очень важное, и вы не знаете меня. А пока я познакомлю вас, с кем нам придется иметь дело… Один
из ваших опекунов, именно Половодов, приходится мне beau fr####re'ом, [зятем (фр.).] но это пустяки… Мы подтянем и
его. Знаете русскую пословицу: хлебцем вместе, а табачком врозь.
Подозревать, что своим намеком Веревкин хотел прибавить себе весу, — этого Привалов не мог по многим причинам: раз —
он хорошо относился к Веревкину по университетским воспоминаниям, затем Веревкин был настолько умен, что не допустит такого грубого подходца; наконец,
из слов Веревкина, которыми
он рекомендовал себя, можно вывести только то, что
он сразу хотел поставить себя начистоту, без всяких недомолвок.
Бахарев сегодня был в самом хорошем расположении духа и встретил Привалова с веселым лицом. Даже болезнь, которая привязала
его на целый месяц в кабинете, казалась
ему забавной, и
он называл ее собачьей старостью. Привалов вздохнул свободнее, и у
него тоже гора свалилась с плеч. Недавнее тяжелое чувство разлетелось дымом, и
он весело смеялся вместе с Василием Назарычем, который рассказал несколько смешных историй
из своей тревожной, полной приключений жизни.
— Между прочим, вероятно, буду торговать и мукой, — с улыбкой отвечал Привалов, чувствуя, что пол точно уходит у
него из-под ног. — Мне хотелось бы объяснить вам, почему я именно думаю заняться этим, а не чем-нибудь другим.
Они спорили, горячились, даже выходили
из себя, но всегда мирились на одной мысли, что все мужчины положительнейшие дураки, которые, как все неизлечимо поврежденные, были глубоко убеждены в своем уме.
Когда Nicolas выбросили
из гимназии за крупный скандал, Агриппина Филипьевна и тогда не сказала
ему в упрек ни одного слова, а собрала последние крохи и на
них отправила своего любимца в Петербург.
— Милости просим, пожалуйте… — донесся откуда-то
из глубины голос Веревкина, а скоро показалась и
его на диво сколоченная фигура, облаченная теперь в какой-то полосатый татарский халат.
Когда дверь затворилась за Приваловым и Nicolas, в гостиной Агриппины Филипьевны несколько секунд стояло гробовое молчание. Все думали об одном и том же — о приваловских миллионах, которые сейчас вот были здесь, сидели вот на этом самом кресле, пили кофе
из этого стакана, и теперь ничего не осталось… Дядюшка, вытянув шею, внимательно осмотрел кресло, на котором сидел Привалов, и даже пощупал сиденье, точно на
нем могли остаться следы приваловских миллионов.
Привалов с удовольствием сделал несколько глотков
из своей кружки — квас был великолепен; пахучая струя княженики так и ударила
его в нос, а на языке остался приятный вяжущий вкус, как от хорошего шампанского.
Все это пилось
из маленьких чарочек граненого богемского хрусталя с вырезными виньетками
из пословиц: «пьян да умен — два угодья в
нем», «пьян бывал, да ума не терял».