Неточные совпадения
Надежда Васильевна видела, что от Верочки ничего не добьется, и
пошла по коридору. Верочка несколько мгновений смотрела ей вслед, потом быстро ее догнала, поправила по пути платье и, обхватив сестру руками сзади, прильнула безмолвно губами
к ее шее.
— Какой ты молодец стал… а! В отца
пошел, в отца… Когда
к нам в Узел-то приехал?
— Что же мы сидим тут? — спохватился Бахарев. —
Пойдем к старухе… Она рада будет видеть этакого молодца.
Пойдем, дружок!
При помощи Луки Бахарев поднялся с кресла и, шаркая одной ногой,
пошел к дверям.
— Нынешние люди как-то совсем наособицу
пошли, — рассуждала Марья Степановна. — Не приноровишься
к ним.
— Знаю, что тяжело тебе
к ним
идти, — пожалела Марья Степановна, — да что уж будешь делать. Вот и отец то же говорит.
— Отчего вы не хотите ехать
к Ляховскому? — откровенно спрашивала Надежда Васильевна, когда они
шли по тенистой липовой аллее.
— Эк тебя взяло с твоим остроумием… — ворчал Бахарев. — Э, да чего мне тут с вами киснуть, я
к Хине лучше
пойду…
Агриппина Филипьевна была несколько другого мнения относительно Зоси Ляховской, хотя и находила ее слишком эксцентричной. Известная степень оригинальности, конечно,
идет к женщине и делает ее заманчивой в глазах мужчин, хотя это слишком скользкий путь, на котором нетрудно дойти до смешного.
— А мы тятеньку вашего, покойничка, знавали даже очень хорошо, — говорил Лепешкин, обращаясь
к Привалову. — Первеющий человек по нашим местам был… Да-с. Ноньче таких и людей, почитай, нет… Малодушный народ
пошел ноньче. А мы и о вас наслышаны были, Сергей Александрыч. Хоть и в лесу живем, а когда в городе дрова рубят — и
к нам щепки летят.
Женитьба на Антониде Ивановне была одним из следствий этого увлечения тайниками народной жизни: Половодову понравились ее наливные плечи, ее белая шея, и Антонида Ивановна
пошла в pendant
к только что отделанному дому с его расписными потолками и синими петухами.
— Ну,
к отцу не хочешь ехать, ко мне бы заглянул, а уж я тут надумалась о тебе. Кабы ты чужой был, а то о тебе же сердце болит… Вот отец-то какой у нас: чуть что — и
пошел…
— Не могу знать!.. А где я тебе возьму денег? Как ты об этом думаешь… а? Ведь ты думаешь же о чем-нибудь, когда
идешь ко мне? Ведь думаешь… а? «Дескать, вот я приду
к барину и буду просить денег, а барин запустит руку в конторку и вытащит оттуда денег, сколько мне нужно…» Ведь так думаешь… а? Да у барина-то, умная твоя голова, деньги-то разве растут в конторке?..
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу; не
пошел бы затем в кабинет
к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало
к нему под руку.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет
к Василию Назарычу, где опять все время разговор
шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
Кто-то
шел по узенькой аллее прямо
к нему.
— Ну, я
к нему сейчас…
пойду…
Надежда Васильевна, не слушая болтовни Луки, торопливо
шла уже в переднюю, где и встретилась лицом
к лицу с самим Данилой Семенычем, который, очевидно, уже успел пропустить с приезда и теперь улыбался широчайшей, довольной улыбкой, причем его калмыцкие глаза совсем исчезали, превращаясь в узкие щели.
— Сходи, Данилушка, проведай… Мне-то неловко
к нему послов
посылать, а тебе за попутьем сходить.
Хиония Алексеевна испытывала муки человека, поджариваемого на медленном огне, но, как известно, счастливые мысли — дети именно таких безвыходных положений, поэтому в голове Хионии Алексеевны наконец мелькнула одна из таких мыслей — именно мысль
послать к Привалову Виктора Николаича.
— Я думаю, что ты сегодня сходишь
к Сергею Александрычу, — сказала Хиония Алексеевна совершенно равнодушным тоном, как будто речь
шла о деле, давно решенном. — Это наконец невежливо, жилец живет у нас чуть не полгода, а ты и глаз
к нему не кажешь. Это не принято. Все я да я: не
идти же мне самой в комнаты холостого молодого человека!..
— А я-то зачем
к нему
пойду? — упавшим голосом проговорил Виктор Николаич.
Уже распростившись и
идя к двери, Виктор Николаич вдруг вернулся и спросил...
Марья Степановна отнеслась совершенно безучастно
к болтовне Хины и на ее вопрос только отрицательно покачала головой. Чтобы ничем не выдать себя, Марья Степановна потребовала самовар и
послала Верочку за вареньем.
— Слышала стороной, что скудаешься здоровьем-то. Твоя-то Хина как-то забегала
к нам и отлепортовала… Тоже вот Данилушка
пошел было
к тебе в гости, да не солоно хлебавши воротился. Больно строгого камардина, говорит, держишь… Приступу нет.
Ведь она видит, как тяжело ему было прийти
к ним в дом, и не понимает, зачем он
шел…
В доме Ляховского
шли деятельные приготовления
к балу, который ежегодно давался по случаю рождения Зоси четвертого января. На этом бале собирался весь Узел, и Ляховский мастерски разыгрывал роль самого гостеприимного и радушного хозяина, какого только производил свет.
— А, черрт… Брось ты свою мельницу, — лепетал пьяный инженер, хватая Привалова за рукав. — Ей-богу, брось… Ну ее
к нелегкому!.. А мы тебя лучше женим… Господа, давайте женим Сергея Александрыча; тогда все
пойдет как по маслу.
Бал расстроился, и публика цветной, молчаливой волной поплыла
к выходу. Привалов побрел в числе других, отыскивая Надежду Васильевну. На лестнице он догнал Половодову, которая
шла одна, подобрав одной рукой трен своего платья.
Бахарев вышел из кабинета Ляховского с красным лицом и горевшими глазами: это было оскорбление, которого он не заслужил и которое должен был перенести. Старик плохо помнил, как он вышел из приваловского дома, сел в сани и приехал домой. Все промелькнуло перед ним, как в тумане, а в голове неотступно стучала одна мысль: «Сережа, Сережа… Разве бы я
пошел к этому христопродавцу, если бы не ты!»
Наконец девушка решилась объясниться с отцом. Она надела простенькое коричневое платье и
пошла в кабинет
к отцу. По дороге ее встретила Верочка. Надежда Васильевна молча поцеловала сестру и прошла на половину отца; у нее захватило дыхание, когда она взялась за ручку двери.
Работа
шла с лихорадочной поспешностью, чтобы все окончить
к октябрю, когда Ляховские вернутся из своего башкирского имения.
От клуба он
пошел к приваловскому дому пешком; падал мягкий пушистый снег, скрадывавший шум шагов.
В груди у Половодова точно что жгло, язык пересох, снег попадал ему за раскрытый воротник шубы, но он ничего не чувствовал, кроме глухого отчаяния, которое придавило его как камень. Вот на каланче пробило двенадцать часов… Нужно было куда-нибудь
идти; но куда?..
К своему очагу, в «Магнит»? Пошатываясь, Половодов, как пьяный, побрел вниз по Нагорной улице. Огни в домах везде были потушены; глухая осенняя ночь точно проглотила весь город. Только в одном месте светил огонек… Половодов узнал дом Заплатиной.
— Год на год не приходится, Сергей Александрыч. А среднее надо класть тысяч сто… Вот в третьем году адвоката Пикулькина тысяч на сорок обыграли, в прошлом году нотариуса Калошина на двадцать да банковского бухгалтера Воблина на тридцать. Нынче, сударь, Пареный большую силу забирать начал: в шестидесяти тысячах ходит. Ждут
к рождеству Шелехова — большое у них золото
идет, сказывают, а там наши на Ирбитскую ярмарку тронутся.
Привалов забылся только
к самому утру тяжелым и беспокойным сном. Когда он проснулся, его первой мыслью было сейчас же
идти к жене и переговорить с ней обо всем откровенно, не откладывая дела в долгий ящик.
По зиме-то Марья Степановна нарочно
посылала на прииски
к Лоскутову, разведать о Надежде-то Васильевне, что и как.
Привалов и Веревкин
пошли к выходу, с трудом пробираясь сквозь толпу пьяного народа. Везде за столиками виднелись подгулявшие купчики, кутившие с арфистками. Нецензурная ругань, женский визг и пьяный хохот придавали картине самый разгульный, отчаянный характер.
Восхищались балетными антраша, в которых Камарго делала четыре удара, Фанни Эльслер — пять, Тальони — шесть, Гризи и Сангалли — семь, но вышла на сцену шансонетка — и все эти антраша
пошли к черту!
— Ты куда это?
Пойдем к маменьке, она давно хочет сразиться с тобой в картишки… Старухи теперь в преферанс играют с Верочкой. Ну же,
пойдем…
Девочка прильнула
к матери и ни за что не хотела
идти на руки
к седому настоящему деду; она несколько раз пристально и недоверчиво заглянула в глаза матери, точно подозревая какую-то измену.
На мельнице Василий Назарыч прожил целых три дня. Он подробно рассказывал Надежде Васильевне о своих приисках и новых разведках: дела находились в самом блестящем положении и в будущем обещали миллионные барыши. В свою очередь, Надежда Васильевна рассказывала подробности своей жизни, где счет
шел на гроши и копейки. Отец и дочь не могли наговориться: полоса времени в три года, которая разделяла их, послужила еще
к большему сближению.