Неточные совпадения
Последняя фраза целиком долетела до маленьких розовых ушей Верочки, когда она подходила к угловой комнате с полной тарелкой вишневого варенья. Фамилия Привалова заставила ее даже вздрогнуть… Неужели
это тот самый Сережа Привалов, который учился в гимназии вместе с Костей и когда-то жил у них? Один раз она еще укусила его
за ухо, когда они играли в жгуты… Сердце Верочки по неизвестной причине забило тревогу, и в голове молнией мелькнула мысль: «Жених… жених для Нади!»
Как всегда в
этих случаях бывает, крючки ломались, пуговицы отрывались, завязки лопались; кажется, чего проще иголки с ниткой, а между тем
за ней нужно было бежать к Досифее, которая производила в кухне настоящее столпотворение и ничего не хотела знать, кроме своих кастрюль и горшков.
Привалова поразило больше всего то, что в
этом кабинете решительно ничего не изменилось
за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
Привалов шел
за Василием Назарычем через целый ряд небольших комнат, убранных согласно указаниям моды последних дней. Дорогая мягкая мебель, ковры, бронза, шелковые драпировки на окнах и дверях — все дышало роскошью, которая невольно бросалась в глаза после скромной обстановки кабинета. В небольшой голубой гостиной стояла новенькая рояль Беккера;
это было новинкой для Привалова, и он с любопытством взглянул на кучку нот, лежавших на пюпитре.
Маленький Привалов сильно побаивался Марьи Степановны, которая держала себя всегда строго, а
за обедом являлась совсем неприступной: никто не смел слова сказать лишнего, и только когда бывал дома Василий Назарыч,
эта слишком натянутая обеденная обстановка заметно смягчалась.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за
этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая история. Кто бы
этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Ведь половина в
этих заводах сделана на гуляевские капиталы Да, Павел-то Михайлыч и дочку-то свою загубил из-за них…
Верочке давно хотелось принять участие в
этой беседе, но она одна не решалась проникнуть в гостиную и вошла туда только
за спиной Надежды Васильевны и сейчас же спряталась
за стул Марьи Степановны.
Жизнь оставалась еще впереди, для нее откладывалось время год
за годом, а между тем приходилось уже вычеркивать из
этой жизни целых тридцать лет.
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения
этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело в том, что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал себя глубоко несчастным человеком: у него не было сыновей, была только одна дочь Варвара, выданная
за Привалова.
— Не видать бы Привалову моей Варвары, как своих ушей, только уж, видно, такое его счастье… Не для него
это дерево растилось, Вася, да, видно, от своей судьбы не уйдешь. Природа-то хороша приваловская… Да и заводов жаль, Вася: погинули бы ни
за грош. Ну, да уж теперь нечего тужить: снявши голову, по волосам не плачут.
Последняя имела хоть некоторое основание подозревать, что ее выдадут
за Бахарева, и свыклась с
этой мыслью, а дочь миллионера даже не видала ни разу своего жениха, равным образом как и он ее.
Богатая и вышла
за богатого, — в
эту роковую формулу укладывались все незамысловатые требования и соображения того времени, точно так же, как и нашего.
Этот магнат-золотопромышленник, как какой-то французский король, готов был платить десятки тысяч
за всякое новое удовольствие, которое могло бы хоть на время оживить притупленные нервы.
Прежде всего Сашка подействовал на супружеские чувства Привалова и разбудил в нем ревность к жене.
За ней следят, ловят каждое ее слово, каждый взгляд, каждое движение… Сашка является гениальным изобретателем в
этой чудовищной травле. Счастливая наследница миллионов кончила сумасшествием и умерла в доме Бахарева, куда ее принесли после одной «науки» мужа замертво.
Из предыдущего можно себе представить, что
это был
за опекун.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу, то не для своей пользы, а для Nadine.
Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете,
за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
—
Это та самая дама, которую вы видели у нас
за обедом, — объясняла Марья Степановна. — Она очень образованная и живет своим трудом… Болтает иногда много, но все-таки очень умная дама.
В
эти минуты одиночества, когда Привалов насильно усаживал себя
за какую-нибудь книгу или
за вычисления по каким-нибудь планам, он по десяти раз перебирал в своей памяти все, в чем действующим лицом являлась Надежда Васильевна.
— Мне тяжело ехать, собственно, не к Ляховскому, а в
этот старый дом, который построен дедом, Павлом Михайлычем. Вам, конечно, известна история тех безобразий, какие творились в стенах
этого дома. Моя мать заплатила своей жизнью
за удовольствие жить в нем…
Не потому, что они стоят так дорого, и даже не потому, что с
этими именно заводами срослись наши лучшие семейные воспоминания, — нет, я люблю их
за тот особенный дух, который вносит
эта работа в жизнь.
Она была там и сама читала
за раздвижным аналоем канон богородице; в уголке ютились какие-то старухи в темных платках, повязанных по-раскольничьи, то есть по спине были распушены два конца, как
это делают татарки.
Голос Марьи Степановны раздавался в моленной с теми особенными интонациями, как читают только раскольники: она читала немного в нос, растягивая слова и произносила «й» как «и». Оглянувшись назад, Привалов заметил в левом углу, сейчас
за старухами, знакомую высокую женскую фигуру в большом платке, с сложенными по-раскольничьи на груди руками.
Это была Надежда Васильевна.
—
Это пять минут ходьбы отсюда, — говорила Надежда Васильевна, когда они выходили из ворот. — Из ворот сейчас налево, спустимся к реке, а потом повернем
за угол, — тут и колпаковское гнездо.
—
Это что у вас
за бумаги? — спрашивал Привалов, рассматривая сверток.
Действительно, лицо Веревкина поражало с первого раза:
эти вытаращенные серые глаза, которые смотрели, как у амфибии, немигающим застывшим взглядом,
эти толстые мясистые губы, выдававшиеся скулы, узкий лоб с густыми, почти сросшимися бровями, наконец,
этот совершенно особенный цвет кожи — медно-красный, отливавший жирным блеском, — все достаточно говорило
за себя.
— Да,
это верно, но владельцы сторицей получили
за свои хлопоты, а вы забываете башкир, на земле которых построены заводы. Забываете приписных к заводам крестьян. [Имеются в виду крестьяне, жившие во время крепостного права на государственных землях и прикрепленные царским правительством к заводам и фабрикам в качестве рабочей силы.]
— Нет, Василий Назарыч, я никогда не буду золотопромышленником, — твердым голосом проговорил Привалов. — Извините меня, я не хотел вас обидеть
этим, Василий Назарыч, но если я по обязанности должен удержать
за собой заводы, то относительно приисков у меня такой обязанности нет.
— Да… Но ведь миллионами не заставишь женщину любить себя… Порыв, страсть — да разве
это покупается на деньги? Конечно, все
эти Бахаревы и Ляховские будут ухаживать
за Приваловым: и Nadine и Sophie, но… Я, право, не знаю, что находят мужчины в
этой вертлявой Зосе?.. Ну, скажите мне, ради бога, что в ней такого: маленькая, сухая, вертлявая, белобрысая… Удивляюсь!
Как только совершилось
это знаменательное событие, то есть как только Гертруда Шпигель сделалась madame Коробьин-Унковской, тотчас же все рижские сестрицы с необыкновенной быстротой пошли в ход, то есть были выданы замуж
за разную чиновную мелюзгу.
Эти сестрицы выписали из Риги остальных четырех, из которых одна вышла
за директора гимназии, другая
за доктора, третья
за механика, а четвертая, не пожелавшая
за преклонными летами связывать себя узами Гименея, получила место начальницы узловской женской гимназии.
Но и
этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ жизни (фр.).] мог иметь свой естественный и скорый конец, если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны, не выдала своей старшей дочери
за директора узловско-моховского банка Половодова, а с другой — если бы ее первенец как раз к
этому времени не сделался одним из лучших адвокатов в Узле.
— А я все-таки знаю и желаю, чтобы Nicolas хорошенько подобрал к рукам и Привалова и опекунов… Да. Пусть Бахаревы останутся с носом и любуются на свою Nadine, а мы женим Привалова на Алле… Вот увидите.
Это только нужно повести дело умненько: tete-a-tete, [свидание наедине (фр.).] маленький пикник, что-нибудь вроде нервного припадка… Ведь
эти мужчины все дураки: увидали женщину, — и сейчас глаза
за корсет. Вот мы…
— Нет, я, собственно, не нуждаюсь, но
этот Ломтев пристал с ножом к горлу… На нем иногда точно бес какой поедет, а между тем я ждал
за ним гораздо дольше.
Когда дверь затворилась
за Приваловым и Nicolas, в гостиной Агриппины Филипьевны несколько секунд стояло гробовое молчание. Все думали об одном и том же — о приваловских миллионах, которые сейчас вот были здесь, сидели вот на
этом самом кресле, пили кофе из
этого стакана, и теперь ничего не осталось… Дядюшка, вытянув шею, внимательно осмотрел кресло, на котором сидел Привалов, и даже пощупал сиденье, точно на нем могли остаться следы приваловских миллионов.
Но когда Половодов начинал говорить своим богатым грудным баритоном, не хотелось верить, что
это говорит именно он, а казалось, что
за его спиной говорит кто-то другой.
— Так… из любопытства, — скромно отвечал Оскар Филипыч, сладко потягиваясь на своем стуле. — Мне кажется, что вам, Александр Павлыч, выгоднее всего иметь поверенного в Петербурге, который следил бы
за малейшим движением всего процесса.
Это очень важно, особенно, если
за него возьмется человек опытный…
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после не было ненужных недоразумений. Да,
это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А если я вам, Александр Павлыч, шаг
за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим
этому Привалову как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— Очень просто: вы и Ляховский держитесь только благодаря дворянской опеке и кой-каким связям в Петербурге… Так? Дворянскую опеку и после нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления — один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет, другой — выгнанный со службы
за взятки и просидевший несколько лет в остроге становой, третий — приказная строка, из поповичей… Вся
эта братия получает по двадцать восемь рублей месячного жалованья. Так?
Из-за
этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы
за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же время устроил бы конкурс…
«Сестры Бахаревы, Алла, Анна Павловна, Аня Пояркова… черт знает, что
это за народ: для чего они живут, одеваются, выезжают, —
эти жалкие создания, не годные никуда и ни на что, кроме замужества, которым исчерпываются все их цели, надежды и желания.
Привалов, кажется, ухаживает
за старшей Бахаревой, но из
этого едва ли что-нибудь выйдет, потому что он явился немного поздно для
этого в Узел…
«Ну, да
это пустяки: было бы болото — черти будут, — утешал себя Половодов; он незаметно для себя пил вино стакан
за стаканом и сильно опьянел. — А вот дядюшка —
это в своем роде восьмое чудо света… Ха-ха-ха!.. Перл…»
— Я ни в чем не обвиняю Василия Назарыча, — говорил Привалов, — и даже не думал обидеться на него
за наш последний разговор. Но мне, Марья Степановна, было слишком тяжело все
это время…
Прежнее теплое чувство охватило его, и он опять был не один, как
за несколько минут перед
этим.
— Да везде
эти диссонансы, Сергей Александрыч, и вы, кажется, уже испытали на себе их действие. Но у отца
это прорывается минутами, а потом он сам раскаивается в своей горячности и только из гордости не хочет открыто сознаться в сделанной несправедливости. Взять хоть
эту историю с Костей. Вы знаете, из-за чего они разошлись?
Когда они поднялись на вторую площадку лестницы, Половодов повернул к двери, которая вела в кабинет хозяина. Из-за
этой двери и неслись крики, как теперь явственно слышал Привалов.
«Ну,
этот без всяких предисловий берется
за дело», — с улыбкой подумал Привалов, усаживаясь на место Альфонса Богданыча, который незаметно успел выйти из комнаты.
За Приваловым оставалось в
этой игре то преимущество, что для Ляховского он являлся все-таки неизвестной величиной.
Привалов испытывал вдвойне неприятное и тяжелое чувство: раз —
за тех людей, которые из кожи лезли, чтобы нагромоздить
это ни к чему не пригодное и жалкое по своему безвкусию подобие дворца, а затем его давила мысль, что именно он является наследником
этой ни к чему не годной ветоши.