Неточные совпадения
Из передней одна
дверь вела прямо
в уютную небольшую залу, другая —
в три совершенно отдельных комнаты и третья —
в темный коридор, служивший границей собственно между половиной, где жили Заплатины, и пансионом.
Потолки были везде расписаны пестрыми узорами, и небольшие белые
двери всегда блестели, точно они вчера были выкрашены; мягкие тропинки вели по всему дому из комнаты
в комнату.
Хиония Алексеевна замахала руками, как ветряная мельница, и скрылась
в ближайших
дверях. Она, с уверенностью своего человека
в доме, миновала несколько комнат и пошла по темному узкому коридору, которым соединялись обе половины.
В темноте чьи-то небольшие мягкие ладони закрыли глаза Хионии Алексеевны, и девичий звонкий голос спросил: «Угадайте кто?»
Направо от диванчика была пробита
в стене небольшая
дверь, замаскированная коричневыми драпри.
Привалов шел за Василием Назарычем через целый ряд небольших комнат, убранных согласно указаниям моды последних дней. Дорогая мягкая мебель, ковры, бронза, шелковые драпировки на окнах и
дверях — все дышало роскошью, которая невольно бросалась
в глаза после скромной обстановки кабинета.
В небольшой голубой гостиной стояла новенькая рояль Беккера; это было новинкой для Привалова, и он с любопытством взглянул на кучку нот, лежавших на пюпитре.
Ход
в моленную был проведен из темного чуланчика, который был устроен рядом со спальней Марьи Степановны; задняя стенка этого чулана составляла
дверь в моленную и для окончательной иллюзии была завешана какими-то старыми шубами.
Они обошли дом кругом, спустились по гнилым ступеням вниз и очутились совсем
в темноте, где пахнуло на них гнилью и сыростью. Верочка забежала вперед и широко распахнула тяжелую
дверь в низкую комнату с запыленными крошечными окошечками.
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки на
дверях и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно и подобрано с большим вкусом; каждая вещь была поставлена так, что рекомендовала сама себя с самой лучшей стороны и еще служила
в то же время необходимым фоном, объяснением и дополнением других вещей.
В это время
дверь в кабинет осторожно отворилась, и на пороге показался высокий худой старик лет под пятьдесят; заметив Привалова, старик хотел скрыться, но его остановил голос Веревкина...
Когда
дверь затворилась за Приваловым и Nicolas,
в гостиной Агриппины Филипьевны несколько секунд стояло гробовое молчание. Все думали об одном и том же — о приваловских миллионах, которые сейчас вот были здесь, сидели вот на этом самом кресле, пили кофе из этого стакана, и теперь ничего не осталось… Дядюшка, вытянув шею, внимательно осмотрел кресло, на котором сидел Привалов, и даже пощупал сиденье, точно на нем могли остаться следы приваловских миллионов.
Иван Яковлич ничего не отвечал, а только посмотрел на
дверь,
в которую вышел Привалов «Эх, хоть бы частичку такого капитала получить
в наследство, — скромно подумал этот благочестивый человек, но сейчас же опомнился и мысленно прибавил: — Нет, уж лучше так, все равно отобрали бы хористки, да арфистки, да Марья Митревна, да та рыженькая… Ах, черт ее возьми, эту рыженькую… Препикантная штучка!..»
Веревкин только вздохнул и припал своим красным лицом к тарелке. После ботвиньи Привалов чувствовал себя совсем сытым, а
в голове начинало что-то приятно кружиться. Но Половодов время от времени вопросительно посматривал на
дверь и весь просиял, когда наконец показался лакей с круглым блюдом, таинственно прикрытым салфеткой. Приняв блюдо, Половодов торжественно провозгласил, точно на блюде лежал новорожденный...
Половодов затворил
дверь в кабинет, раскурил сигару и приготовился слушать дядюшку, которому
в глубине души он все-таки не доверял.
Когда они поднялись на вторую площадку лестницы, Половодов повернул к
двери, которая вела
в кабинет хозяина. Из-за этой
двери и неслись крики, как теперь явственно слышал Привалов.
— Пожалуйте, Сергей Александрыч, — проговорил Половодов, распахнув
дверь в кабинет.
Ляховский сидел
в старом кожаном кресле, спиной к
дверям, но это не мешало ему видеть всякого входившего
в кабинет — стоило поднять глаза к зеркалу, которое висело против него на стене.
— Извините, я оставлю вас на одну минуту, — проговорил он и сейчас же исчез из кабинета;
в полуотворенную
дверь донеслось только, как он быстро скатился вниз по лестнице и обругал по дороге дремавшего Пальку.
Они вошли
в столовую
в то время, когда из других
дверей ввалилась компания со двора. Ляховская с улыбкой протянула свою маленькую руку Привалову и указала ему место за длинным столом около себя.
После этого шумного завтрака Привалов простился с хозяйкой; как только
дверь за ним затворилась, Половодов увел Ляховскую
в другую комнату и многозначительно спросил...
Положение Пальки было настолько прочно, что никому и
в голову не приходило, что этот откормленный и упитанный хлоп мог же что-нибудь делать, кроме того, что отворять и затворять
двери и сортировать проходивших на две рубрики: заслуживающих внимания и таких, про которых он говорил только «пхе!..».
Железный ящик, прикрепленный к
двери с внутренней стороны,
в глазах Луки имеет какое-то особенное, таинственное значение: из этого небольшого ящика налетают на бахаревский дом страшные минуты затишья, и Лука с суеверным страхом подходит к нему каждое утро.
Отворив
двери, Надежда Васильевна увидела такую картину: Данила Семеныч стоял
в углу, весь красный, с крупными каплями пота на лбу, а Василий Назарыч, не помня себя от ярости, бросался из угла
в угол, как раненый зверь.
Заезжали Половодов, Виктор Васильич, доктор, — всем один ответ: «Барин не приказали принимать…» Виктор Васильич попробовал было силой ворваться
в приваловскую половину, но
дверь оказалась запертой, а Ипат вдобавок загородил ее, как медведь, своей спиной.
— Здравствуй… — протянула Марья Степановна. — Чего стоишь
в дверях-то? Садись, так гость будешь…
Когда, проходя по передней
в своей шубке из чернобурых лисиц, Половодова вопросительно посмотрела на
дверь в комнаты Привалова, Хиония Алексеевна обязательно сейчас же распахнула эту
дверь и предложила гостье посмотреть помещение ее жильца.
Через длинную гостиную с низким потолком и узкими окнами они прошли
в кабинет Бахарева, квадратную угловую комнату, выходившую стеклянной
дверью в столовую, где теперь мелькал белый передник горничной.
Привалов вздохнул свободнее, когда вышел наконец из буфета.
В соседней комнате через отворенную
дверь видны были зеленые столы с игроками. Привалов заметил Ивана Яковлича, который сдавал карты. Напротив него сидел знаменитый Ломтев, крепкий и красивый старик с длинной седой бородой, и какой-то господин с зеленым лицом и взъерошенными волосами. По бледному лицу Ивана Яковлича и по крупным каплям пота, которые выступали на его выпуклом облизанном лбу, можно было заключить, что шла очень серьезная игра.
Зося шла одна; она отыскивала
в толпе кого-то своими горевшими глазами… У
двери она нашла, кого искала.
Они вошли
в совсем пустую комнату с старинной мебелью, обитой красным выцветшим бархатом. Одна лампа с матовым шаром едва освещала ее, оставляя
в тени углы и открытую
дверь в дальнем конце. Лоскутов усадил свою даму на небольшой круглый диванчик и не знал, что ему делать дальше. Зося сидела с опущенными глазами и тяжело дышала.
— Когда мы подъедем, ты выйди у подъезда, а потом через полчаса я тебе сама отворю
двери… — шептала Половодова, когда карета катилась мимо бахаревского дома. — Александр домой приедет только утром… У них сегодня
в «Магните» будет разливанное море. Тебя, вероятно, приглашали туда?
Плохонький зал, переделанный из какой-то оранжереи, был скупо освещен десятком ламп; по стенам висели безобразные гирлянды из еловой хвои, пересыпанной бумажными цветами. Эти гирлянды придавали всему залу похоронный характер. Около стен, на вытертых диванчиках, цветной шпалерой разместились дамы;
в глубине,
в маленькой эстраде, заменявшей сцену, помещался оркестр; мужчины жались около
дверей. Десятка два пар кружились по залу, подымая облако едкой пыли.
Остальное помещение клуба состояло из шести довольно больших комнат, отличавшихся большей роскошью сравнительно с обстановкой нижнего этажа и танцевального зала;
в средней руки столичных трактирах можно встретить такую же вычурную мебель, такие же трюмо под орех, выцветшие драпировки на окнах и
дверях. Одна комната была отделана
в красный цвет, другая —
в голубой, третья —
в зеленый и т. д. На диванчиках сидели дамы и мужчины, провожавшие Привалова любопытными взглядами.
Привалов кое-как отделался от непрошеной любезности Хины и остался
в буфете,
дверь из которого как раз выходила на лестницу, так что можно было видеть всех, входивших
в танцевальный зал. С Хиной приходилось быть любезным, потому что она могла пригодиться
в будущем.
Наконец девушка решилась объясниться с отцом. Она надела простенькое коричневое платье и пошла
в кабинет к отцу. По дороге ее встретила Верочка. Надежда Васильевна молча поцеловала сестру и прошла на половину отца; у нее захватило дыхание, когда она взялась за ручку
двери.
Наконец
дверь скрипнула, и на пороге показался сам Альфонс Богданыч с кипой бумаг
в старом портфеле.
Если днем все улицы были запружены народом, то теперь все эти тысячи людей сгрудились
в домах, с улицы широкая ярмарочная волна хлынула под гостеприимные кровли. Везде виднелись огни;
в окнах, сквозь ледяные узоры, мелькали неясные человеческие силуэты; из отворявшихся
дверей вырывались белые клубы пара, вынося с собою смутный гул бушевавшего ярмарочного моря. Откуда-то доносились звуки визгливой музыки и обрывки пьяной горластой песни.
Не давая самому себе отчета, Привалов позвонил и сейчас же хотел убежать, но
в этот момент
дверь скрипнула и послышался знакомый голос...
Дверь распахнулась, и на пороге показалась сама Надежда Васильевна,
в простеньком коричневом платье, с серой шалью на плечах. Она мельком взглянула на Привалова и только хотела сказать, что доктора нет дома, как остановилась и, с улыбкой протягивая руку, проговорила...