Неточные совпадения
— Очень приятно, —
как во сне повторял Привалов, пожимая руку Виктора Васильича.
Какая жизнь происходила в этом дворце в наше расчетливое, грошовое время, — трудно даже представить; можно сказать только, что русская натура развернулась здесь
во всю свою ширь.
— Мне всего удивительнее
во всем этом деле кажется поведение Хионии Алексеевны, — несколько раз довольно многозначительно повторила Агриппина Филипьевна Веревкина, представительница узловского beau monde'a. [высшего света (фр.).] — Представьте: утром, в самый день приезда Привалова, она посылает ко мне свою горничную сказать, что приехал Привалов, а затем
как в воду канула… Не понимаю, решительно не понимаю!..
Когда-то зеленая крыша давно проржавела,
во многих местах листы совсем отстали, и из-под них,
как ребра, выглядывали деревянные стропила; лепные карнизы и капители коринфских колонн давно обвалились, штукатурка отстала, резные балясины на балконе давно выпали,
как гнилые зубы, стекол в рамах второго этажа и в мезонине не было, и амбразуры окон глядели,
как выколотые глаза.
Кабинет Веревкина был обставлен,
как всякий адвокатский кабинет: мебель
во вкусе трактирной роскоши, голые красавицы на стенах, медвежья шкура у письменного стола, пикантные статуэтки из терракоты на столе и т. д.
— Тонечка, голубчик, ты спасла меня,
как Даниила, сидящего
во рву львином! — закричал Веревкин, когда в дверях столовой показалась высокая полная женщина в летней соломенной шляпе и в травянистого цвета платье. — Представь себе, Тонечка, твой благоверный сцепился с Сергеем Александрычем, и теперь душат друг друга такой ученостью, что у меня чуть очи изо лба не повылезли…
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу,
как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас
во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову
как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— О, это прекрасно, очень прекрасно, и, пожалуйста, обратите на это особенное внимание…
Как все великие открытия, все дело очень просто, просто даже до смешного: старший Привалов выдает на крупную сумму векселей, а затем объявляет себя несостоятельным. Опекунов побоку, назначается конкурс, а главным доверенным от конкурса являетесь вы… Тогда все наследники делаются пешками, и
во всем вы будете зависеть от одной дворянской опеки.
—
Как вы нашли доктора? — спрашивала Надежда Васильевна, когда доктор уехал. — Он произвел на вас неприятное впечатление своей вежливостью и улыбками? Уж это его неисправимый недостаток, а
во всем остальном это замечательный, единственный человек. Вы полюбите его всей душой, когда узнаете поближе. Я не хочу захваливать его вперед, чтобы не испортить вашего впечатления…
— Ну, что,
как вы нашли Ляховского? — спрашивал Веревкин, явившись к Привалову через несколько дней после его визита. — Не правда ли, скотина
во всех отношениях? Ха-ха! Воображаю,
какого шута горохового он разыграл перед вами для первого раза…
— Да бог его знает… Он, кажется, служил в военной службе раньше… Я иногда, право, боюсь за моих девочек: молодо-зелено,
как раз и головка закружится, только доктор все успокаивает… Доктор прав: самая страшная опасность та, которая подкрадывается к вам темной ночью, тишком, а тут все и все налицо. Девочкам
во всяком случае хороший урок…
Как вы думаете?
И представьте себе: этот самый Александр Павлыч, милый и обязательный человек
во всех отношениях, глубоко убежден, что Лоскутов жалкий авантюрист,
как сказочная ворона, щеголяющая в павлиньих перьях…
Хиония Алексеевна готова была даже заплакать от волнения и благодарности. Половодова была одета,
как всегда, богато и с тем вкусом,
как унаследовала от своей maman. Сама Антонида Ивановна разгорелась на морозе румянцем
во всю щеку и была так заразительно свежа сегодня, точно разливала кругом себя молодость и здоровье. С этой женщиной ворвалась в гостиную Хионии Алексеевны первая слабая надежда, и ее сердце задрожало при мысли, что, может быть, еще не все пропало, не все кончено…
«Что скажут опекуны», «все зависит от опекунов» — эти фразы были для Привалова костью в горле, и он никогда так не желал развязаться с опекой
во что бы то ни стало,
как именно теперь.
Дело в том, что
во всех предприятиях рассчитываются прежде всего экономические двигатели и та система форм, в
какую отлилась жизнь.
— Положительно, самая красивая девушка здесь… Это, кажется, еще первый ее выезд в свет. Да, да…
Во всем видна эта непосредственность, какая-то милая застенчивость — одним словом,
как только что распускающийся бутон.
Видели только,
как пробежал побледневший доктор куда-то
во внутренние комнаты.
Привалову казалось, что она догадывается об истинной причине его визита, и он несколько раз принимался извиняться, что обстоятельства не позволяли ему быть у нее
во второй раз,
как он обещал.
Она прошла в зеленую угловую комнату, где было мало огня и публика не так толкалась прямо под носом. Но едва им удалось перекинуться несколькими фразами,
как показался лакей
во фраке и подошел прямо к Привалову.
Как бы удивился сам Привалов, если бы услышал,
как Хина распиналась за него пред Зосей Во-первых, он был чем-то вроде тех сказочных принцев, которые сначала являются без королевства, а потом, преодолевая тысячи препятствий, добиваются своих наследственных прав.
Во-первых, пани Марина приняла Хину с ее французским языком с такой леденящей любезностью, что у той заскребли кошки на сердце; во-вторых, Давид, отлично знавший Хионию Алексеевну по Общественному клубу, позволил себе с ней такие фамильярности,
каких она совсем не желала для первого визита.
Прежде всего,
во что бы то ни стало нужно изолировать ее от влияния таких сомнительных личностей,
как Половодов, Хина, «Моисей» и т. д.
Разобраться в этом странном наборе фраз было крайне трудно, и Привалов чувствовал себя очень тяжело, если бы доктор не облегчал эту трудную задачу своим участием.
Какой это был замечательно хороший человек! С
каким ангельским терпением выслушивал он влюбленный бред Привалова. Это был настоящий друг, который являлся лучшим посредником
во всех недоразумениях и маленьких размолвках.
Вы не хотите всмотреться в характер Зоси, не хотите его изучить
во всех тонкостях,
как обязан сделать каждый муж, который дорожит своим семейным счастьем.
— Доктор, вы ошибаетесь, — возражал Привалов. — Что угодно, только Зося самая неувлекающаяся натура, а скорее черствая и расчетливая. В ней есть свои хорошие стороны,
как во всяком человеке, но все зло лежит в этой неустойчивости и в вечной погоне за сильными ощущениями.
По зимнему пути Веревкин вернулся из Петербурга и представил своему доверителю подробный отчет своей деятельности за целый год. Он в живых красках описал свои хождения по министерским канцеляриям и визиты к разным влиятельным особам; ему обещали содействие и помощь. Делом заинтересовался даже один министр. Но Шпигель успел организовать сильную партию,
во главе которой стояли очень веские имена; он вел дело с дьявольской ловкостью и,
как вода, просачивался
во все сферы.
Но все это происходило
как во сне или в потемках.
Понятно,
какой переполох произвело неожиданное появление Веревкина
во внутренних покоях самой Марьи Степановны, которая даже побледнела от страха и посадила Верочку рядом с собой, точно наседка, которая прячет от ястреба своего цыпленка под крылом. У Павлы Ивановны сыпались карты из рук — самый скверный признак,
как это известно всем игрокам.
— Вот я и приехал… хочу увидать Надю… — заговорил Бахарев, опуская седую голову. — Вся душенька
во мне изболелась, Илья Гаврилыч. Боялся один-то ехать — стар стал, того гляди кондрашка дорогой схватит. Ну, а
как ты думаешь насчет того, о чем писал?
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман
во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. //
Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! //
Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! //
Как часто по брегам Тавриды // Она меня
во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я
во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, //
Как вас впервой увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан был передо мною. // А там, меж хижинок татар… //
Какой во мне проснулся жар! //
Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Какие б чувства ни таились // Тогда
во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.