Неточные совпадения
В нижней клети усторожской судной избы сидели вместе башкир-переметчик Аблай, слепец Брехун, беломестный казак Тимошка Белоус и дьячок из Служней слободы Прокопьевского
монастыря Арефа. Попали они вместе благодаря большому судному делу, которое вершилось сейчас
в Усторожье воеводой Полуектом Степанычем Чушкиным. А дело
было не маленькое. Бунтовали крестьяне громадной монастырской вотчины. Узники прикованы
были на один железный прут. Так их водили и на допрос к воеводе.
— И долютовал, — отвечал слепец Брехун. — Как крестьяне подступили к
монастырю, игумен спрятался у себя
в келье… Не поглянулось, как с вилами да с дрекольем наступали, а
быть бы бычку на веревочке.
— Нет… Пономарь-то наш Герасим, помнишь? — он самый и
будет. Сейчас после святой пошел
в монастырь и теперь
в служках, а потом постригется.
— Мертв
был, а теперь ожил, — шептал старик и качал своею седою головой, когда Охоня рассказывала ему, как все случилось. — На счастливого все, Охоня. Вот поп-то Мирон обрадуется, когда увидит Арефу… Малое дело не дождался он: повременить бы всего два дни. Ну, да тридцать верст [
В старину версты считались
в тысячу сажен. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] до
монастыря — не дальняя дорога.
В двои сутки обернетесь домой.
Из Усторожья под вечер выезжала простая крестьянская телега,
в которой ехал Арефа с дочерью Охоней по монастырской дороге. Лошадь и телегу они должны
были сдать
в монастырь.
Дорога
в монастырь наполовину шла лесом. Ехать ночью, пожалуй,
было и опасно, если бы не гнала крайняя нужда. Арефа поглядывал все время по сторонам и говорил несколько раз...
Ночь застала путников на полдороге, где кончался лес и начинались отобранные от
монастыря угодья. Арефа вздохнул свободнее: все же не так жутко
в чистом поле, где больше орда баловалась. Теперь орда отогнана с линии далеко, и уже года два, как о ней не
было ни слуху ни духу. Обрадовался Арефа, да только рано: не успела телега отъехать и пяти верст, как у речки выскочили четверо и остановили ее.
Все-таки благодаря разбойным людям монастырской лошади досталось порядочно. Арефа то и дело погонял ее, пока не доехал до реки Яровой, которую нужно
было переезжать вброд. Она здесь разливалась
в низких и топких берегах, и место переправы носило старинное название «Калмыцкий брод», потому что здесь переправлялась с испокон веку всякая степная орда. От Яровой до
монастыря было рукой подать, всего верст с шесть.
Монастырь забелел уже на свету, и Арефа набожно перекрестился.
Так целый день и просидел Арефа
в своей избушке, поглядывая на улицу из-за косяка. Очень уж тошно
было, что не мог он сходить
в монастырь помолиться. Как раз на игумена наткнешься, так опять сцапает и своим судом рассудит. К вечеру Арефа собрался
в путь. Дьячиха приготовила ему котомку, сел он на собственную чалую кобылу и, когда стемнело, выехал огородами на заводскую дорогу. До Баламутских заводов считали полтораста верст, и все время надо
было ехать берегом Яровой.
Прокопьевский
монастырь был основан
в конце XVII столетия пустынножителем Саввой,
в иночестве Савватием, когда кругом жила еще «орда» «обонпол Яровой».
Окончательно заскучал усторожский воевода и заперся у себя
в горнице. Поняла и воеводша, что неладно повела дело с самого начала: надо
было без разговоров увезти воеводу
в Прокопьевский
монастырь да там и отмолить его от напущенных волхитом поганых чар. Теперь она подходила к воеводской горнице, стучалась
в дверь и говорила...
Воеводше только это и нужно
было. Склалась она
в дорогу живой рукой, чтобы воевода как не раздумал. Всю дорогу воевода молчал, и только когда их колымага подъезжала к Прокопьевскому
монастырю, он проговорил...
— Я за свой
монастырь не опасаюсь: ко мне же придете
в случае чего. Те же крестьяны прибегут, да и Гарусов тоже… У него на заводах большая тягота, и народ подымется, только кликни клич. Ох, не могу я говорить про Гарусова: радуется он нашим безвременьем. Ведь ничего у нас не осталось, как
есть ничего…
Приземистый, курносый, рябой и плешивый черный поп Пафнутий
был общим любимцем и
в монастыре, и
в обители, и
в Служней слободе, потому что имел веселый нрав и с каждым умел обойтись. Попу Мирону он приходился сродни, и они часто вместе «угобжались от вина и
елея». Угнетенные игуменом шли за утешением к черному попу Пафнутию, у которого для каждого находилось ласковое словечко.
А слепец Брехун ходил со своим «глазом» по Служней слободе как ни
в чем не бывало. Утром он сидел у
монастыря и
пел Лазаря, а вечером переходил к обители, куда благочестивые люди шли к вечерне. Дня через три после бегства воеводы, ночью, Брехун имел тайное свидание на старой монастырской мельнице с беломестным казаком Белоусом, который вызвал его туда через одного нищего.
— Охоня, што ты меня не подождала? — выкрикивал Белоус и грозил кулаком
в сторону Усторожья. — Эх, Охоня, Охоня!.. А с воеводой я еще переведаюсь.
Будет помнить Белоуса… Да и Прокопьевским
монастырем тряхнем!.. Эх, Охонюшка!
«О монастырских штатах» у
монастырей были отобраны населенные крестьянами земли.], у Гарусова очутился громадный заводский участок на полном праве собственности: устроили это дело ему
в Тобольске его дружки-приказные.
— Православный… От дубинщины бежал из-под самого
монастыря, да
в лапы к Гарусову и попал. Все одно помирать:
в медной горе али здесь на цепи… Живым и ты не уйдешь.
В горе-то к тачке на цепь прикуют… Может, ты счастливее меня
будешь… вырвешься как ни на
есть отседова… так
в Черном Яру повидай мою-то женишку… скажи ей поклончик… а ребятенки… ну, на миру сиротами вырастут: сирота растет — миру работник.
— Погоди, отольются медведю коровьи слезы!..
Будет ему кровь нашу
пить… по колен
в нашей крови ходить… Вот побегут казаки с Яика да орда из степи подвалит, по камушку все заводы разнесут. Я-то не доживу, а ты увидишь, как тряхнут заводами, и
монастырем, и Усторожьем. К казакам и заводчина пристанет и наши крестьяне… Огонь… дым…
Арефу забавляло, что Гарусов прикинулся бродягой и думал, что его не признают: от прежнего зверя один хвост остался. Гарусов
в свою очередь тоже признал дьячка и решил про себя, что доедет на его кобыле до
монастыря, а потом
в благодарность и выдаст дьячка игумену Моисею. У всякого
был свой расчет.
Кроме пушек и мортир,
в монастыре было три десятка старинных затинных пищалей и до ста ружей — фузей, турок, мушкетонов и простых дробовиков.
— А мне еще дивнее тебя видеть, как ты бросил свой
монастырь и прибежал схорониться к воеводе. Ты вот псом меня взвеличал, а
в писании сказано, што «пес живой паче льва мертва…». Вижу твой страх, игумен, а храбрость свою ты позабыл. На кого монастырь-то бросил? А промежду прочим
будет нам бобы разводить: оба хороши. Только никому не сказывай, который хуже
будет… Теперь и делить нам с тобой нечего. Видно, так… Беда-то, видно, лбами нас вместе стукнула.
Служняя слобода так и гудела, как шмелиное гнездо,
в Дивьей обители ярко пылали костры на работах, поставленных
в ночь, а
в Прокопьевском
монастыре было тихо-тихо, как
в могиле.
— Трудненько
будет, Домна Степановна…
В Дивьей обители атаман пушки ставит, а завтра из пушек по
монастырю палить
будет.
Инок Гермоген не спал сряду несколько ночей и чувствовал себя очень бодро. Только и отдыху
было, что прислонится где-нибудь к стене и, сидя, вздремнет. Никто не знал, что беспокоило молодого инока, а он мучился про себя, и сильно мучился, вспоминая раненых и убитых мятежников. Конечно, они
в ослеплении злобы бросались на
монастырь не от ума, а все-таки большой ответ за них придется дать богу. Напрасная христианская кровь проливается…
В монастыре первым
был убит молоденький монашек Анфим.
Мало
было защитников
в монастыре, притомились все, а некоторые
были уже перебиты.
Так шайка и не могла взять
монастыря, несмотря на отчаянный приступ. Начало светать, когда мятежники отступили от стен, унося за собой раненых и убитых. Белоус
был контужен
в голову и замертво снесен
в Дивью обитель. Он только там пришел
в себя и первое, что узнал, это то, что приступ отбит с большим уроном.
Для суда над попом Мироном, дьячком Арефой и писчиком Терешкой собрались
в Усторожье все: и воевода Полуект Степаныч, и игумен Моисей, и Гарусов, и маэор Мамеев. Долго допрашивали виновных, а Терешку даже пытали. Связали руки и ноги, продели оглоблю и поджаривали над огнем, как палят свиней к празднику. Писчик Терешка не вынес этой пытки и «волею божиею помре», как сказано
было в протоколе допроса. Попа Мирона и дьячка Арефу присудили к пострижению
в монастырь.
Единственным его утешением
было съездить
в Прокопьевский
монастырь к игумену Моисею.
Неточные совпадения
— Нет. Он
в своей каморочке // Шесть дней лежал безвыходно, // Потом ушел
в леса, // Так
пел, так плакал дедушка, // Что лес стонал! А осенью // Ушел на покаяние //
В Песочный
монастырь.
Когда же Помпадурша
была,"за слабое держание некоторой тайности", сослана
в монастырь и пострижена под именем инокини Нимфодоры, то он первый бросил
в нее камнем и написал"Повесть о некоторой многолюбивой жене",
в которой делал очень ясные намеки на прежнюю свою благодетельницу.
— А зачем же так вы не рассуждаете и
в делах света? Ведь и
в свете мы должны служить Богу, а не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим,
будучи уверены, что так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же
в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое.
В первом случае я вижу, что я все-таки делаю. Говорю вам, что я готов пойти
в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я
буду исполнять там. Я уверен, что не мое дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
Старуха же уже сделала свое завещание, что известно
было самой Лизавете, которой по завещанию не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же все назначались
в один
монастырь в Н—й губернии, на вечный помин души.