Неточные совпадения
С широкого крыльца паньшинской приисковой конторы, на котором смотритель прииска Бучинский, по хохлацкой привычке, имел обыкновение отдыхать каждое после обеда с трубкой в зубах, открывался великолепный вид
как на
весь Паньшинский прииск, так и на окружавшие его Уральские горы. И прииск и горы
были «точно поднесены к конторе», по меткому выражению приисковой стряпки Аксиньи.
Гордо поднимали свои пирамидальные вершины столетние поседевшие
ели; воздушными стрелками,
как готические башенки, летели прямо в небо молодые бархатные
ели, и, широко раскинув свои могучие ветви, светло-зелеными шапками поднимались над
всем лесом старые листвени.
Из-под слоя желтой приисковой пыли, рассыпанного табаку, пепла и окурков можно
было рассмотреть чернильницу без чернил, несколько железных кружек с красными приисковыми печатями, пустую готовальню, сломанный ящик из-под сигар, коллекцию штуцерных пуль, дробь в мешочке, дробь в коробочке из-под пастилок Виши и дробь, просто рассыпанную по
всему столу вместе с пистонами, оборванными пуговицами, обломками сургуча, заржавевшими перьями и тому подобной дрянью, которая неизвестно для чего и
как забирается на письменные столы.
— Без них знаю, что пора. Никита, ты покедава поковыряй здесь, а
как я доведу золото, паужинать
будем. Вот барину охота поглядеть,
как мужики золото добывают. Ну, барин, пойдем к грохоту, старый Заяц
все тебе покажет,
как на ладонке.
— Меня-то… Да Зайцем добрые люди зовут; это вот мои зайчата, а у грохота сама Зайчиха. Теперь понял? А я тебе покажу
все,
как есть…
Все старательские артели
были устроены,
как одна, и носили смешанный семейный характер, сближавший их с кустарным промыслом.
Если около старательских вашгердов земля
была изрыта везде,
как попало, зато здесь работы велись в строгом порядке, по
всем правилам искусства.
Как актер, Ароматов
был замечательно хорош, но его погубила «проклятая буква р»; колоссальная память и начитанность придавали его разговорам живой интерес, и, что
всего занимательнее, он владел счастливой способностью не только схватить, но и передать с замечательным искусством смешные стороны в людях и животных.
— Да не пгиходится… Пока служил в пгавлении —
все было хогошо, а
как меня командиговали на казенные золотые пгомыслы —
все и пошло пгахом… Мне выпадало гедкое счастье набить кагманы… Да! На гысаках бы тепегь катался, денег хоть лопатой ггеби… Ну, не вытегпел. Нагод ггабят на пгиисках, я и донес в гогный депагтамент, а меня сейчас по шапке.
— Видели этого дурака, Федьку-то? Ведь дурак по
всем трем измерениям, а моя-то благоверная надеется на него… Ха-ха!.. На улице жар нестерпимый уши жжет, а он меня байковым одеялом закрыл.
Как есть, двояковыпуклый дурень!
— «Принеси фунт золота, лошадь в лесу…» — объяснил Федя. — Золотник по-ихнему три, фунт — два, пуд — один; золото — смола, полштоф — притачка, лошадь — заноза… Теперь ежели взять по-настоящему,
какой это народ? Разве это крестьянин, который землю пашет, али там мещанин, мастеровой… У них у
всех одна вера: сколько украл, столько и пожил. Будто тоже золото принесли, а поглядеть, так один золотник несут в контору, а два на сторону. Волки так волки и
есть, куда их ни повороти!..
— Да так — разбойничья, и
все тут. Сложил эту песню разбойник Светлов, когда по Енисейским горам скрывался. Одно слово: разбойничья песня, ее по
всем приискам
поют. Этот самый Светлов
был силищи непомерной, вроде
как медведь. Медные пятаки пальцами свертывал, подковы,
как крендели, ломал. Да… А только Светлов ни единой человеческой души не загубил, разбоем одним промышлял.
— Эх, сударь, что этого ореха в нашей Владимирской губернии растет… Ей-богу! А вишенье? А сливы? Чего проще, кажется, огурец… Такое ему и название: огурец — огурец и
есть. А возьмите здешний огурец или наш, муромский. Церемония одна, а вкус другой. Здесь
какие места, сударь! Горы, болотина, рамень… А у нас-то, господи батюшко! Помирать не надо! И народ совсем особенный здесь, сударь, ужасный народ! Потому
как она, эта самая Сибирь, подошла —
всему конец. Ей-богу!..
— Я-то?.. Да считать, так
все тридцать лет насчитаешь. Да-с. Глупость
была… По первоначалу-то я, значит, промышлял в Москве. Эх, Москва-матушка!
Было пожито,
было погуляно — всячины
было! Половым я жил в трактире, а барину своему оброк высылал. А надо вам сказать, что смолоду силища во мне
была невероятная… Она меня и в Сибирь завела. Да. Видите ли,
как это самое дело вышло. Вы слыхали про купца Неуеденова?
Ведь в те поры хошь оно и строгой закон
был, а золотом торговали,
как все равно крупой.
—
Как же не слыхать, первеющий анжинер
был по
всему Уралу.
Покачиваясь на коротких ножках, старик,
как шар, вкатился на крыльцо. Эта заплывшая жиром туша и
был знаменитый Тишка Безматерных, славившийся по
всему Уралу своими кутежами и безобразиями.
Может
быть, я испытывал предубеждение против Синицына, но в нем
все было как-то не так,
как в других: чувствовалась какая-то скрытая фальшь, та хитрость, которая не наносит удара прямо, а бьет из-за угла.
— Сорока на хвосте принесла… Хе-хе! Нет, вы не ошиблись в выборе: самая пышная дивчина на
всем прииске. Я не уступил бы вам ее ни за
какие коврижки, да вот проклятый ревизор на носу… Не до Наськи!.. А вы слыхали, что ревизор уж
был на Майне и нашел приписное золото? О, черт бы его взял… Где у этого Синицына только глаза
были?.. Теперь и пойдут шукать по
всем приискам, кто продавал Синицыну золото… Тьфу!.. А еще умным человеком считается… Вот вам и умный человек.
Зайчиха вооружилась длинной черемуховой палкой и встала в выжидающей позе; позади
всех с ребенком на руках и с опущенной головой плелась Лукерья. На ней,
как говорится, лица не
было. Зеленые пятна от синяков, темные круги под глазами, какой-то серый цвет лица…
Разгульная приисковая жизнь в своем основании главным образом обязана
была пришлым бессемейным старателям; эта толпа оборванцев и сорвиголов разносила по приискам ту же заразу,
какая процветает на
всех фабриках, заводах и промыслах, где женщина является только полуобеспеченной своим личным трудом.
— Аксинью-то знаете? Она будто в куфарках у Бучинского, а на сам-то деле метрессой…
Как же! Ну-с, так золото-то через нее и прудят на Майну, то
есть не сама она таскает его туда, а
есть у ней какой-то брат, страшенный разбойник… Так вот он и
есть коновод
всему делу! Имя-то у него…
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, //
Как описал себя пиит. //
Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Сначала
все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.