Неточные совпадения
— И в самом-то деле,
чего привязался! — пристали бабы. — Ступай к своим балчуговским девкам: они у
вас просты… Строгаль!..
— Дураки
вы все, вот
что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне
что, я его вот на эстолько не боюсь!..
— Ну-ну, не ври, коли не умеешь! — оборвал его Мыльников. — Небось в гости к богоданному зятю поехал?.. Ха-ха!.. Эх
вы, раздуй
вас горой: завели зятя. Только родню срамите… А
что, дорогой тестюшка каково прыгает?..
— Хо-хо!.. Нашел дураков… Девка — мак, так ее кержаки и отпустили. Да и тебе не обмозговать этого самого дела… да. Вон у меня дерево стоеросовое растет, Окся; с руками бы и ногами отдал куда-нибудь на мясо — да никто не берет. А
вы плачете,
что Феня своим умом устроилась…
— Бог не без милости, Яша, — утешал Кишкин. — Уж такое их девичье положенье: сколь девку ни корми, а все чужая… Вот
что, други, надо мне с
вами переговорить по тайности: большое есть дело. Я тоже до Тайболы, а оттуда домой и к тебе, Тарас, по пути заверну.
—
Чему быть, того не миновать! — весело ответил Акинфий Назарыч. — Ну пошумит старик, покажет пыль — и весь тут… Не всякое лыко в строку. Мало ли наши кержанки за православных убегом идут? Тут, брат, силой ничего не поделаешь. Не те времена, Яков Родионыч. Рассудите
вы сами…
— Ну,
что у
вас тут случилось? — строго спрашивала баушка Лукерья. — Эй, Устинья Марковна, перестань хныкать… Экая беда стряслась с Феней, и девушка была, кажись, не замути воды.
Что же, грех-то не по лесу ходит, а по людям.
— Ну вот
что, други мои милые, засиделась я у
вас, — заговорила баушка Лукерья. — Стемнелось совсем на дворе… Домой пора: тоже не близкое место. Поволокусь как ни на есть…
— И любезное дело, — согласилась баушка, подмигивая Устинье Марковне. — Одной-то мне, пожалуй, и опасливо по нонешнему времю ездить, а сегодня еще воскресенье… Пируют у
вас на Балчуговском, страсть пируют. Восетта еду я также на вершной, а навстречу мне ваши балчуговские парни идут. Совсем молодые, а пьяненькие… Увидали меня, озорники, и давай галиться: «Тпру, баушка!..» Ну, я их нагайкой, а они меня обозвали
что ни есть хуже, да еще с седла хотели стащить…
— Да
вы тут совсем сбесились! — гремел старик на подгулявших рабочих. —
Чему обрадовались-то, черти? А где подштейгер?
— Вот тебе и пес… Такой уж уродился. Раньше-то я за
вами ходил, а теперь уж
вы за мной походите. И походите, даже очень походите… А пока
что думаю заявочку в Кедровской даче сделать.
— Все я знаю, други мои милые, — заговорил Ястребов, хлопая Петра Васильича по плечу. — Бабьи бредни и запуки, а
вы и верите… Я еще пораньше про свинью-то слышал, посмеялся — только и всего. Не положил — не ищи… А у тебя, Петр Васильич, свинья-то золотая дома будет, ежели с умом… Напрасно ты ввязался в эту свою конпанию: ничего не выйдет, окромя того,
что время убьете да прохарчитесь…
— Отстань, смола! — огрызался Кишкин. —
Что пасть-то растворил шире банного окна?.. Найдешь с
вами, дураками!
— Было бы
что скупать, — отъедается Ястребов, который в карман за словом не лазил. — Вашего-то золота кот наплакал… А вот мое золото будет оглядываться на
вас. Тот же Кишкин скупать будет от моих старателей… Так ведь, Андрон Евстратыч? Ты ведь еще при казне набил руку…
— А я думал,
что Андрона Евстратыча пымал за ногу-то, — объяснял Мыльников. — По ногам-то
вы схожи…
— Да ты послушай дальше-то! — спорил Мыльников. — Следователь-то прямо за горло… «
Вы, Тарас Мыльников, состояли шорником на промыслах и должны знать,
что жалованье выписывалось пятерым шорникам, а в получении расписывались
вы один?» — «Не подвержен я этому, ваше высокородие, потому как я неграмотный, а кресты ставил — это было…» И пошел пытать, и пошел мотать, и пошел вертеть, а у меня поджилки трясутся. Не помню, как я и ушел от него, да прямо сюда и стриганул… Как олень летел!
—
Вы сами виноваты,
что затягиваете дело…
— У
вас здесь, сказывают, веселье, не то
что у нас: сидишь, даже одурь возьмет… Прокопий на своей фабрике, Анна с ребятишками, мамынька все вздыхает али жаловаться начнет, а я как очумелая… Завидно на других-то делается.
— Ага… — протянул Карачунский, пристально поглядев на наблюдавшую его старуху. — Так…
Что же, дело прекрасное! Отлично… Я даже что-то такое слышал. Бабушка, так
вы похлопочите относительно самоварчика.
— Послушайте, Федосья Родионовна,
вы так похорошели за последнее время,
что я даже не узнал
вас с первого взгляда.
— Да, да… Догадываюсь. Ну, я пошутил,
вы забудьте на время о своей молодости и красоте, и поговорим как хорошие старые друзья. Если я не ошибаюсь, ваше замужество расстроилось?.. Да? Ну,
что же делать… В жизни приходится со многим мириться. Гм…
— Нет так!.. — ответил Кожин. — Известно, какие горничные у Карачунского… Днем горничная, а ночью сударка. А кто ее довел до этого?
Вы довели…
вы!.. Феня, моя голубка… родная…
Что ты сделала над собой?..
— А
что Феня? — тихо спросил он. — Знаете,
что я
вам скажу, Марья Родионовна: не жилец я на белом свете. Чужой хожу по людям… И так мне тошно, так тошно!.. Нет, зачем я это говорю?..
Вы не поймете, да и не дай бог никому понимать…
— Ах, сестричка Анна Родивоновна: волка ноги кормят. А
что касаемо того,
что мы испиваем малость, так ведь и свинье бывает праздник. В кои-то годы Господь счастья послал… А
вы, любезная сестричка, выпейте лучше с нами за конпанию стаканчик сладкой водочки. Все ваше горе как рукой снимет… Эй, Яша, сдействуй насчет мадеры!..
— Да я
вас, проклятущих, и видеть-то не хочу, не то
что пить с
вами! — ругалась любезная сестрица и даже плюнула на Мыльникова.
— В данном случае именно касается, потому
что и старик Зыков, и старатель Мыльников являются вашими креатурами… Это подает дурной пример другим рабочим, как всякая поблажка. Вообще
вы распустили рабочих и служащих…
—
Что с
вами, Степан Романыч?.. — со страхом спрашивала Феня.
— Монетный двор у меня,
что ли? — выкрикивал Мыльников, когда к нему приставали с требованием денег его подручные: Яша Малый, зять Прокопий и Семеныч. — На
вас никаких денег не напасешься…
— Господин Карачунский,
вы не могли, следовательно, не знать,
что принимаете приисковый инвентарь только по описи, не проверяя фактически, — тянул следователь, записывая что-то, —
чем, с одной стороны,
вы прикрывали упущения и растраты казенного управления промыслами, а с другой — вводили в заблуждение собственных доверителей, в данном случае компанию.
— Господин следователь,
вам небезызвестно,
что и в казенном доме, и в частном есть масса таких формальностей, какие существуют только на бумаге, — это известно каждому. Я сделал не хуже не лучше,
чем все другие, как те же мои предшественники… Чтобы проверить весь инвентарь такого сложного дела, как громадные промысла, потребовались бы целые годы, и затем…
— Я уже сказал
вам,
что это невозможно, — сухо ответил следователь, продолжая писать.
— Да
вы, черти, белены объелись? — изумился Петр Васильич. — Я к
вам, подлецам, с добром, а они на дыбы… На кого ощерились-то, галманы?.. А ты, Матюшка, не больно храпай… Будет богатого из себя показывать. Побогаче тебя найдутся… А
что касаемо Окси, так к слову сказано. Право, черти… Озверели в лесу-то.
— Будет
вам вздорить-то!..
Чему обрадовались? Может, и в самом деле мужик-то с делом пришел…
— Ну,
что же
вы молчите? — спросил наконец Оников, обиженный равнодушием старого штейгера.
— А вот я уеду в Балчуговский завод, так
вы уж сами тут промышляйте. В конторе одна Наташка останется… Ну
что, довольны теперь?..