Неточные совпадения
Дорога в Тайболу проходила Низами, так что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу в город.
Было еще раннее утро, но Мыльников
стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это
был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко
было проехать мимо.
Изба
была оклеена обоями на городскую руку; на полу везде половики; русская печь закрыта ситцевым пологом. Окна и двери
были выкрашены, а вместо лавок
стояли стулья. Из передней избы небольшая дверка вела в заднюю маленьким теплым коридорчиком.
Яшей овладело опять такое малодушие, что он рад
был хоть на час отсрочить неизбежную судьбу. У него сохранился к деспоту-отцу какой-то панический страх… А вот и Балчуговский завод, и широкая улица, на которой
стояла проваленная избенка Тараса.
Родион Потапыч вышел на улицу и повернул вправо, к церкви. Яша покорно следовал за ним на приличном расстоянии. От церкви старик спустился под горку на плотину, под которой горбился деревянный корпус толчеи и промывальни. Сейчас за плотиной направо
стоял ярко освещенный господский дом, к которому Родион Потапыч и повернул.
Было уже поздно, часов девять вечера, но дело
было неотложное, и старик смело вошел в настежь открытые ворота на широкий господский двор.
— Что, разве чай
будем пить, дедушка? — весело проговорил он. — Что мы
будем в передней-то
стоять… Проходи.
Помрем, так хоть похоронить
есть кому!» Глупы-глупы, а это соображаем, что без попа церковь не
стоит…
Этак с крайчику, слева значит, я
стою, а Марфа Тимофеевна жмется около меня: она в партии-то всех помоложе
была и из себя красивее.
Когда Окся принесла водки и колбасы, твердой как камень, разговоры сразу оживились. Все пропустили по стаканчику, но колбасу
ел один Кишкин да хозяин. Окся
стояла у печки и не могла удержаться от смеха, глядя на них: она в первый раз видела, как
едят колбасу, и даже отплюнула несколько раз.
Старуха сдалась, потому что на Фотьянке деньги
стоили дорого. Ястребов действительно дал пятнадцать рублей в месяц да еще сказал, что
будет жить только наездом. Приехал Ястребов на тройке в своем тарантасе и произвел на всю Фотьянку большое впечатление, точно этим приездом открывалась в истории кондового варнацкого гнезда новая эра. Держал себя Ястребов настоящим барином и сыпал деньгами направо и налево.
Кругом
было темно, и только колебавшееся пламя костра освещало неясный круг. Зашелестевший вблизи куст привлек общее внимание. Матюшка выхватил горевшую головню и осветил куст — за ним
стояла растерявшаяся и сконфуженная Окся. Она подкралась очень осторожно и все время подслушивала разговор, пока не выдал ее присутствия хрустнувший под ногой сучок.
Рублиха послужила яблоком раздора между старыми штейгерами. Каждый
стоял на своем, а особенно Родион Потапыч, вложивший в новое дело всю душу. Это
был своего рода фанатизм коренного промыслового человека.
Устинья Марковна
стояла посреди избы, когда вошел Кожин. Она в изумлении раскрыла рот, замахала руками и бессильно опустилась на ближайшую лавку, точно перед ней появилось привидение. От охватившего ее ужаса старуха не могла произнести ни одного слова, а Кожин
стоял у порога и смотрел на нее ничего не видевшим взглядом. Эта немая сцена
была прервана только появлением Марьи и Мыльникова.
— А ежели она у меня с ума нейдет?.. Как живая
стоит… Не могу я позабыть ее, а жену не люблю. Мамынька женила меня, не своей волей… Чужая мне жена. Видеть ее не могу… День и ночь думаю о Фене. Какой я теперь человек стал: в яму бросить — вся мне цена. Как я узнал, что она ушла к Карачунскому, — у меня свет из глаз вон. Ничего не понимаю… Запряг долгушку, бросился сюда, еду мимо господского дома, а она в окно смотрит. Что тут со мной
было — и не помню, а вот, спасибо, Тарас меня из кабака вытащил.
— Что ты, Степан Романыч: очертел человек, а ты разговаривать с ним. Мне впору с ним отваживаться… Ежели бы ты, Степан Романыч, отвел мне деляночку на Ульяновом кряже, — прибавил он совершенно другим тоном, — уж так и
быть, постарался бы для тебя… Гора-то велика, что тебе
стоит махонькую деляночку отвести мне?
Дело в том, что Мыльников сбежал окончательно, обругав всех на чем свет
стоит, а затем Петр Васильич бывал только «находом» — придет, повернется денек и
был таков.
Маякова слань
была исправлена лучше, чем в казенное время, и дорога не
стояла часу — шли и ехали рабочие на новые промысла и с промыслов.
Но подобная разведка
стоила бы около тысячи рублей, а таких денег не
было и в помине.
Еще больше
стоила бы «вскрышка россыпи», то
есть снятие верхнего пласта пустой породы, что делается на больших хозяйских работах.
Нужно
было пробить Ульянов кряж поперек, что
стоило громадных денег, так как работы должны
были вестись в твердых породах березита, сланцев и песчаников.
Заручившись заключенным с Ястребовым условием, Кишкин и Кожин, не теряя времени, сейчас же отправились на Мутяшку. Дело
было в январе.
Стояли страшные холода, от которых птица замерзала на лету, но это не удержало предпринимателей. Особенно торопил Кожин, точно за ним кто гнался по пятам.
Илья Федотыч рано утром
был разбужен неистовым ревом Кишкина, так что в одном белье подскочил к окну. Он увидел каких-то двух мужиков, над которыми воевал Андрон Евстратыч. Старик расходился до того, что, как петух, так и наскакивал на них и даже замахивался своей трубкой. Один мужик
стоял с уздой.
Кожин сам отворил и провел гостя не в избу, а в огород, где под березой, на самом берегу озера, устроена
была небольшая беседка. Мыльников даже обомлел, когда Кожин без всяких разговоров вытащил из кармана бутылку с водкой. Вот это называется ударить человека прямо между глаз… Да и место очень уж
было хорошее. Берег спускался крутым откосом, а за ним расстилалось озеро, горевшее на солнце, как расплавленное. У самой воды
стояла каменная кожевня, в которой летом работы
было совсем мало.
Петр Васильич вздрогнул, узнав по голосу Мыльникова. Матюшка отскочил от него и сделал вид, что поправляет каменку. А Мыльников
был не один: с ним рядом
стоял Ганька.
Раз вечером баушка Лукерья
была до того удивлена, что даже не могла слова сказать, а только отмахивалась обеими руками, точно перед ней явилось привидение. Она только что вывернулась из передней избы в погребушку, пересчитала там утренний удой по кринкам, поднялась на крылечко и остановилась как вкопанная; перед ней
стоял Родион Потапыч.
Действительно, горел дом Петра Васильича, занявшийся с задней избы. Громадное пламя так и пожирало старую стройку из кондового леса, только треск
стоял, точно кто зубами отдирал бревна. Вся Фотьянка
была уже на месте действия. Крик, гвалт, суматоха — и никакой помощи. У волостного правления
стояли четыре бочки и пожарная машина, но бочки рассохлись, а у машины не могли найти кишки. Да и бесполезно
было: слишком уж сильно занялся пожар, и все равно сгорит дотла весь дом.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, //
Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, //
Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не
был в свете. //
Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В дверях другой диктатор бальный //
Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще
стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.