Неточные совпадения
— Дураки вы
все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и
все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек
о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
В критических случаях Яша принимал самый торжественный вид, а сейчас трудность миссии сопряжена была с вопросом
о собственной безопасности. Ввиду
всего этого Яша заседлал лошадь и отправился на подвиг верхом. Устинья Марковна выскочила за ворота и благословила его вслед.
Когда обряд кончился и
все приложились ко кресту,
о. Акакий сказал коротенькое слово
о любви к ближнему,
о прощении обид,
о безграничном милосердии Божием.
— Силой нельзя заставить людей быть тем или другим, — заметил
о. Акакий. — Мне самому этот случай неприятен, но не сделать бы хуже… Люди молодые,
все может быть. В своей семье теперь Федосья Родионовна будет хуже чужой…
Совещания составлявшейся компании не представляли тайны ни для кого, потому что
о Мутяшке давно уже говорили как
о золотом дне, и
все мечтали захватить там местечко, как только объявится Кедровская дача свободной.
Весь кабак надрывался от хохота, а Ермошка плюнул в Мыльникова и со стыда убежал к себе наверх. Центром разыгравшегося ажиотажа явился именно кабак Ермошки, куда сходились хоть послушать рассказы
о золоте, и его владелец потерпел законно.
Простые рабочие, не владевшие даром «словесности», как Мыльников, довольствовались пока тем, что забирали у городских охотников задатки и записывались зараз в несколько разведочных партий, а деньги, конечно, пропивали в кабаке тут же. Никто не думал
о том, чтобы завести новую одежду или сапоги.
Все надежды возлагались на будущее, а в частности на Кедровскую дачу.
Он прошел наверх к Ермошке и долго
о чем-то беседовал с ним. Ермошка и Ястребов были заведомые скупщики краденого с Балчуговских промыслов золота.
Все это знали;
все об этом говорили, но никто и ничего не мог доказать: очень уж ловкие были люди, умевшие хоронить концы. Впрочем, пьяный Ястребов — он пил запоем, — хлопнув Ермошку по плечу, каждый раз говорил...
—
О чем говорить-то?
Весь тут. Дома ничего не осталось… А где у тебя змей-то кривой?
Канун первого мая для Фотьянки прошел в каком-то чаду.
Вся деревня поднялась на ноги с раннего утра, а из Балчуговского завода так и подваливала одна партия за другой. Золотопромышленники ехали отдельно в своих экипажах парами. Около обеда вокруг кабака Фролки вырос целый табор. Кишкин толкался на народе и прислушивался,
о чем галдят.
Река Малиновка была правым притоком Мутяшки,
о ней тоже ходили нехорошие слухи. Когда партия двинулась в лес, произошло некоторое обстоятельство, невольно смутившее
всех.
Всем хотелось захватить получше местечко на Мутяшке,
о которой Мыльников распустил самые невероятные слухи.
Рабочие хотя и потешались над Оксей, но в душе
все глубоко верили в существование золотой свиньи, и легенда
о ней разрасталась
все шире. Разве старец-то стал бы зря говорить?.. В казенное время всячина бывала, хотя нашедший золотую свинью мужик и оказал бы себя круглым дураком.
Раз вечером, когда Матюшка сидел таким образом у огонька и разговаривал на излюбленную тему
о деньгах, случилось маленькое обстоятельство, смутившее
всю компанию, а Матюшку в особенности.
Вся беда заключалась в том, где взять денег на казенную подать, — по уставу
о частной золотопромышленности, полагалось ежегодно вносить по рублю с десятины, в среднем это составляло от шестидесяти до ста рублей с прииска.
— Плачет
о нас с тобой острог-то, Андрон Евстратыч…
Все там будем, сколько ни прыгаем. Ну, да это наплевать… Ах, Андрон Евстратыч!.. Разве Ястребов вор? Воры-то — ваша балчуговская компания, которая народ сосет, воры — инженеры, канцелярские крысы вроде тебя, а я хлеб даю народу… Компания-то полуторых рублей не дает за золотник, а я
все три целковых.
Появление отца для Наташки было настоящим праздником. Яша Малый любил свое гнездо какой-то болезненной любовью и ужасно скучал
о детях. Чтобы повидать их, он должен был сделать пешком верст шестьдесят, но
все это выкупалось радостью свиданья. И Наташка, и маленький Петрунька так и повисли на отцовской шее. Особенно ластилась Наташка, скучавшая по отце более сознательно. Но Яша точно стеснялся радоваться открыто и потихоньку уходил с ребятишками куда-нибудь в огород и там пестовал их со слезами на глазах.
Последнее появление Яши сопровождалось большой неприятностью. Забунтовала, к общему удивлению, безответная Анна. Она заметила, что Яша уже не в первый раз
все о чем-то шептался с Прокопием, и заподозрила его в дурных замыслах: как раз сомустит смирного мужика и уведет за собой в лес. Долго ли до греха? И то
весь народ точно белены объелся…
В сущности, бабы были правы, потому что у Прокопия с Яшей действительно велись любовные тайные переговоры
о вольном золоте. У безответного зыковского зятя
все сильнее въедалась в голову мысль
о том, как бы уйти с фабрики на вольную работу. Он вынашивал свою мечту с упорством
всех мягких натур и затаился даже от жены.
Вся сцена закончилась тем, что мужики бежали с поля битвы самым постыдным образом и как-то сами собой очутились в кабаке Ермошки.
— А ежели она у меня с ума нейдет?.. Как живая стоит… Не могу я позабыть ее, а жену не люблю. Мамынька женила меня, не своей волей… Чужая мне жена. Видеть ее не могу… День и ночь думаю
о Фене. Какой я теперь человек стал: в яму бросить —
вся мне цена. Как я узнал, что она ушла к Карачунскому, — у меня свет из глаз вон. Ничего не понимаю… Запряг долгушку, бросился сюда, еду мимо господского дома, а она в окно смотрит. Что тут со мной было — и не помню, а вот, спасибо, Тарас меня из кабака вытащил.
— Ну, пошли!.. — удивлялся Мыльников. — Да я сам пойду к Карачунскому и два раза его выворочу наоборот… Приведу сюда Феню, вот вам и
весь сказ!.. Перестань, Акинфий Назарыч… От живой жены
о чужих бабах не горюют…
Мыльников с намерением оставил до следующего дня рассказ
о том, как был у Зыковых и Карачунского, — он рассчитывал опохмелиться на счет этих новостей и не ошибся. Баушка Лукерья сама послала Оксю в кабак за полштофом и с жадным вниманием прослушала
всю болтовню Мыльникова, напрасно стараясь отличить, где он говорит правду и где врет.
Опохмелившись, Мыльников соврал еще что-то и отправился в кабак к Фролке, чтобы послушать,
о чем народ галдит. У кабака всегда народ сбивался в кучу, и
все новости собирались здесь, как в узле. Когда Мыльников уже подходил к кабаку, его чуть не сшибла с ног бойко катившаяся телега. Он хотел обругаться, но оглянулся и узнал любезную сестрицу Марью Родионовну.
Мысль
о зиме не давала Кишкину покоя: партия разбредется, а потом начинай
все сызнова.
Зачем шатался на прииски Петр Васильич, никто хорошенько не знал, хотя и догадывались, что он спроста не пойдет время тратить. Не таковский мужик… Особенно недолюбливал его Матюшка, старавшийся в компании поднять на смех или устроить какую-нибудь каверзу. Петр Васильич относился ко
всему свысока, точно дело шло не
о нем. Однако он не укрылся от зоркого и опытного взгляда Кишкина. Раз они сидели и беседовали около огонька самым мирным образом. Рабочие уже спали в балагане.
Когда Родион Потапыч вернулся на свой Ульянов кряж, там произошло целое событие,
о котором толковала вкривь и вкось
вся Фотьянка.
Карачунский отвечал машинально. Он был занят тем, что припоминал разные случаи семейной жизни Родиона Потапыча,
о которых знал через Феню, и приходил
все больше к убеждению, что это сумасшедший, вернее — маньяк. Его отношения к Яше Малому, к Фене, к Марье —
все подтверждало эту мысль.
Мы уже сказали выше, что Петр Васильич ужасно завидовал дикому счастью Мыльникова и громко роптал по этому поводу. В самом деле, почему богатство «прикачнулось» дураку, который пустит его по ветру, а не ему, Петру Васильичу?.. Сколько одного страху наберется со своей скупкой хищнического золота, а прибыль
вся Ястребову. Тут было
о чем подумать… И Петр Васильич
все думал и думал… Наконец он придумал, что было нужно сделать. Встретив как-то пьяного Мыльникова на улице, он остановил его и слащаво заговорил...
Мысль
о деньгах засела в голове Кишкина еще на Мутяшке, когда он обдумал
весь план, как освободиться от своих компаньонов, а главное, от Кожина, которому необходимо было заплатить деньги в первую голову. С этой мыслью Кишкин ехал до самой Фотьянки, перебирая в уме
всех знакомых, у кого можно было бы перехватить на такой случай. Таких знакомых не оказалось, кроме
все того же секретаря Ильи Федотыча.
Ее удивило больше
всего то, что у баушки завелись какие-то дела с Кишкиным, тогда как раньше она и слышать
о нем не хотела, как
о первом смутьяне и затейщике, сбивавшем с толку мужиков.
Особенно озлобился Матюшка, которого подзуживал постоянно Петр Васильич, снедаемый ревностью. Матюшка запил с горя и не выходил из кабака. Там же околачивались Мина Клейменый и старый Турка. Теперь только и было разговоров что
о Богоданке. Недавние сотрудники Кишкина припомнили
все мельчайшие подробности, как Кишкин надул их
всех, как надул Ястребова и Кожина и как надует всякого.
— Не могу знать, Степан Романыч… У господ свои мысли, у нас, мужиков, свои, а чужая душа потемки… А тебе пора и подумать
о своем-то лакомстве… У
всех господ одна зараза, а только ты попревосходней других себя оказал.
— А если я по злобе это сделал?.. Просто от неприятности, и сейчас сам не помню,
о чем писал… Бедному человеку всегда кажется, что
все богатые виноваты.
— Ох, помирать скоро, Андрошка…
О душе надо подумать. Прежние-то люди больше нас
о душе думали: и греха было больше, и спасения было больше, а мы ни богу свеча ни черту кочерга. Вот хоть тебя взять: напал на деньги и съежился
весь. Из пушки тебя не прошибешь, а ведь подохнешь — с собой ничего не возьмешь. И
все мы такие, Андрошка… Хороши, пока голодны, а как насосались — и конец.
Так Мыльников ничего и не сказал Кожину, движимый своей мужицкой политикой, а
о поручении Фени припомнил только по своем возвращении в Балчуговский завод, то есть прямо в кабак Ермошки. Здесь, пьяный, он разболтал
все, что видел своими глазами. Первым вступился, к общему удивлению, Ермошка. Он поднял настоящий скандал.
У кабатчика Ермошки происходили разговоры другого характера. Гуманный порыв соскочил с него так же быстро, как и налетел. Хорошие и жалобные слова, как «совесть», «христианская душа», «живой человек», уже не имели смысла, и обычная холодная жестокость вступила в свои права. Ермошке даже как будто было совестно за свой подвиг, и он старательно избегал всяких разговоров
о Кожине. Прежде
всего начал вышучивать Ястребов, который нарочно заехал посмеяться над Ермошкой.
Кишкин сразу понял
все и бросился на шахту объявить
о случившемся.
Искреннее
всех горевал
о Карачунском старый Родион Потапыч, чувствовавший себя виноватым. Очень уж засосала Рублиха… Когда стихал дневной шум, стариковские мысли получали болезненную яркость, и он даже начинал креститься от этого наваждения. Ох, много и хороших и худых людей он пережил, так что впору и самому помирать.
О своих планах и намерениях он, конечно, не желал говорить никому, а
всех меньше Матюшке.
—
О, это напрасно! Дайте что угодно рабочим, они
все пропьют… Что дала Кедровская дача?..