Неточные совпадения
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше
всех: оттого он меня и мучит. Только
о том и думает
всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
Яков был крепостной, весьма усердный и преданный человек; он, как и
все хорошие приказчики, был до крайности скуп за своего господина и имел
о выгодах господских самые странные понятия. Он вечно заботился
о приращении собственности своего господина на счет собственности госпожи, стараясь доказывать, что необходимо употреблять
все доходы с ее имений на Петровское (село, в котором мы жили). В настоящую минуту он торжествовал, потому что совершенно успел в этом.
При ней, бывало, ни
о чем нельзя было говорить: она
все находила неприличным.
Она не только никогда не говорила, но и не думала, кажется,
о себе:
вся жизнь ее была любовь и самопожертвование.
В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было решительно
все. Что бы ни понадобилось, обыкновенно говаривали: «Надо спросить у Натальи Савишны», — и действительно, порывшись немного, она находила требуемый предмет и говаривала: «Вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи таких предметов,
о которых никто в доме, кроме ее, не знал и не заботился.
Вспомнишь, бывало,
о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: «Дай бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я
всем готов для него пожертвовать».
Еще помолишься
о том, чтобы дал бог счастия
всем, чтобы
все были довольны и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья, повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.
Он прочел
все, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал
все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра; но не имел никакого понятия ни
о математике, дальше арифметики, ни
о физике, ни
о современной литературе: он мог в разговоре прилично умолчать или сказать несколько общих фраз
о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда не читал их.
Все мечты мои, во сне и наяву, были
о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение.
Между нами никогда не было сказано ни слова
о любви; но он чувствовал свою власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни желал высказать ему
все, что было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться на откровенность; старался казаться равнодушным и безропотно подчинялся ему.
Сережа был разбойник: погнавшись за проезжающими, он споткнулся и на
всем бегу ударился коленом
о дерево, так сильно, что я думал, он расшибется вдребезги.
Еще помню я, как, когда мы делали круг и
все взялись за руки, она нагнула головку и, не вынимая своей руки из моей, почесала носик
о свою перчатку.
Все это было очень хорошо; но зачем я с насмешкой отзывался
о Карле Иваныче?
О, как тяжело
все это действовало на мое настроенное к горю страшным предчувствием детское воображение!
Я был в сильном горе в эту минуту, но невольно замечал
все мелочи. В комнате было почти темно, жарко и пахло вместе мятой, одеколоном, ромашкой и гофманскими каплями. Запах этот так поразил меня, что, не только когда я слышу его, но когда лишь вспоминаю
о нем, воображение мгновенно переносит меня в эту мрачную, душную комнату и воспроизводит
все мельчайшие подробности ужасной минуты.
Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание показать, что я огорчен больше
всех, то заботы
о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих.
Во время службы я прилично плакал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и был довольно хладнокровен; заботился
о том, что новый полуфрачек, который на меня надели, очень жал мне под мышками, думал
о том, как бы не запачкать слишком панталон на коленях, и украдкою делал наблюдения над
всеми присутствовавшими.
Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать
о всех подробностях проезжающего.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «
О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это
все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Городничий. Ах, боже мой, вы
всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить
о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Марья Антоновна. Право, маменька,
все смотрел. И как начал говорить
о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
О! я шутить не люблю. Я им
всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю
всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Аммос Федорович (дрожа
всем телом).Никак нет-с. (В сторону.)
О боже, вот уж я и под судом! и тележку подвезли схватить меня!