Неточные совпадения
—
Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я
его вот на эстолько не боюсь!..
— Вот дураки-то!.. Дарь, мотри, вон какой крендель выкидывает Затыкин; я
его знаю, у
него в Щепном рынке лавка. Х-ха, конечно, балчуговского золота захотелось отведать… Мотри, Мыльников к
нему подходит! Ах, пес, ах, антихрист!.. Охо-хо-хо! То-то
дураки эти самые городские… Мыльников-то, Мыльников по первому слову четвертной билет заломил, по роже вижу. Всякую совесть потерял человек…
— Да не
дурак ли? — вздохнул угнетенно Петр Васильич. — Бог счастья послал, а
он испугался…
— Да еще какой дурак-то: Бог счастья послал, а
он его опять в землю зарыл…
Ему, подлецу, руки по локоть отрубить, а самого в воду.
Дурак,
дурак…
— Удавить
его мало! — заявил со своей стороны Тарас. — Да ежели бы мне Бог счастья послал, да я бы сейчас Ястребову в город упер самородок-то, а потом ищи…
Дурак мужик!..
— Ах,
дурак мужик!.. Живого бы
его изжарить на огне…
Дурак,
дурак!
— Что за драка? — крикнул
он. — Убирайтесь вон с моего места,
дураки!..
— Показал бы я
им всем, каков есть человек Андрон Кишкин! — вслух думал старик и даже грозил этим всем в темноте кулаком. — Стали бы ухаживать за мной… лебезить… Нет, брат, шалишь!.. Был раньше
дураком, а во второй раз извините.
— Кожин меня за воротами ждет, Степан Романыч… Очертел
он окончательно и
дурак дураком. Я с
ним теперь отваживаюсь вторые сутки… А Фене я сродственник: моя-то жена родная — ейная сестра, значит, Татьяна. Ну, значит, я и пришел объявиться, потому как дело это особенное. Дома ревут у Фени, Кожин грозится зарезать тебя, а я с емя со всеми отваживаюсь… Вот какое дельце, Степан Романыч. Силушки моей не стало…
Конечно, Ястребов давал деньги на золото, разносил
его по книгам со своих приисков и сдавал в казну, но Петр Васильич считал свои труды больше, потому что шлялся с уздой, валял
дурака и постоянно рисковал своей шкурой как со стороны хозяев, так и от рабочих.
— Так
он тебя в дудку запятил? То-то безголовый мужичонка… Кто же баб в шахту посылает: такого закону нет. Ну и
дурак этот Тарас… Как ты к нему-то попала? Фотьянская, видно?
— Марьюшка, а кто хозяин в дому? А? А Ястребова я распатроню!.. Я
ему по-ка-жу-у… Я, брат, Марья, с горя маненько выпил. Тоже обидно: вон какое богачество
дураку Мыльникову привалило. Чем я
его хуже?..
Мы уже сказали выше, что Петр Васильич ужасно завидовал дикому счастью Мыльникова и громко роптал по этому поводу. В самом деле, почему богатство «прикачнулось»
дураку, который пустит
его по ветру, а не
ему, Петру Васильичу?.. Сколько одного страху наберется со своей скупкой хищнического золота, а прибыль вся Ястребову. Тут было о чем подумать… И Петр Васильич все думал и думал… Наконец
он придумал, что было нужно сделать. Встретив как-то пьяного Мыльникова на улице,
он остановил
его и слащаво заговорил...
— Все это правда, Родион Потапыч, но не всякую правду можно говорить. Особенно не любят ее виноватые люди. Я понимаю вас, как никто другой, и все-таки должен сказать одно: ссориться нам с Ониковым не приходится пока.
Он нам может очень повредить… Понимаете?.. Можно ссориться с умным человеком, а не с
дураком…
— Видит, говоришь? — засмеялся Петр Васильич. — Кабы видел, так не бросился бы… Разве я
дурак, чтобы среди бела дня идти к
нему на прииск с весками, как прежде? Нет, мы тоже учены, Марьюшка…
—
Дурак он, Кожин-то: еще наотвечаешься потом…
— Нет, брат, с золотом шабаш!.. Достаточно… Да потом я тебе скажу, Акинфий Назарыч:
дураки мы… да. Золото у нас под рылом, а мы
его по лесу разыскиваем… Вот давай ударим ширп у тебя в огороде, вон там, где гряды с капустой. Ей-богу… Кругом золото у вас, как я погляжу.
—
Дурак ты, Петр Васильич, — вразумил
его кабатчик. — Зазнамый ты ястребовский скупщик, кто же у тебя будет покупать?.. Ступай лучше с повинной к Никите Яковличу; может, и смилуется…
—
Дураком ты себя оказал, и больше ничего… Пошутил с тобой тогда Ястребов-то, а ты и
его и себя утопил.
Он здесь только опомнился, что опять свалял
дурака.
Голова Матюшки сделала отрицательное движение, а
его могучее громадное тело отодвинулось от змея-искусителя. Землянка почти зашевелилась. «Ну нет, брат, я на это не согласен», — без слов ответила голова Матюшки новым, еще более энергичным движением. Петр Васильич тяжело дышал.
Он сейчас ненавидел этого
дурака Матюшку всей душой. Так бы и ударил
его по пустой башке чем попадя…
«Поди, думает леший, что я
его испугалась, — подумала она и улыбнулась. — Ах,
дурак,
дурак… Нет, я еще
ему покажу, как мужнюю жену своими граблями царапать!.. Небо с овчинку покажется… Не на таковскую напал. Испугал… ха-ха!..»
— Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь
он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему! «Ты, говорит, веришь, что я убил», — это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну постой, плохо этой Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу… Я там уж все скажу!
Неточные совпадения
Бывало,
он трунил забавно, // Умел морочить
дурака // И умного дурачить славно, // Иль явно, иль исподтишка, // Хоть и
ему иные штуки // Не проходили без науки, // Хоть иногда и сам впросак //
Он попадался, как простак. // Умел
он весело поспорить, // Остро и тупо отвечать, // Порой расчетливо смолчать, // Порой расчетливо повздорить, // Друзей поссорить молодых // И на барьер поставить
их,
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что,
он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
«
Он совсем
дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу не позволить!» И вслед за таким размышлением так возразил
ему вслух:
Экой я
дурак в самом деле!» Сказавши это,
он переменил свой шотландский костюм на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату совершать купчую.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и
он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» —
ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали
ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных
им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли я был доселе?