Неточные совпадения
В первое мгновение Зыков
не поверил и только посмотрел удивленными глазами
на Кишкина,
не врет ли старая конторская крыса, но тот говорил с такой уверенностью,
что сомнений
не могло быть. Эта весть поразила старика, и он смущенно пробормотал...
—
Не ты, так другие пойдут… Я тебе же добра желал, Родион Потапыч. А
что касается Балчуговских промыслов, так они о нас с тобой плакать
не будут… Ты вот говоришь,
что я ничего
не понимаю, а я, может, побольше твоего-то смыслю в этом деле. Балчуговская-то дача рядом прошла с Кедровской — ну, назаявляют приисков
на самой грани да и будут скупать ваше балчуговское золото, а запишут в свои книги. Тут
не разбери-бери… Вот это какое дело!
Все разом загалдели. Особенно волновались бабы, успевшие высчитать,
что на три артели придется получить из конторы меньше двух рублей, — это
на двадцать-то душ!.. По гривеннику
не заработали.
— По рублю шести гривен, Андрон Евстратыч. Обидная наша работа.
На харчи
не заробишь, а
что одежи износим,
что обуя, это уж свое. Прямо — крохи…
Кишкин подсел
на свалку и с час наблюдал, как работали старатели. Жаль было смотреть, как даром время убивали… Какое это золото, когда и пятнадцать долей со ста пудов песку
не падает. Так, бьется народ, потому
что деваться некуда, а пить-есть надо. Выждав минутку, Кишкин поманил старого Турку и сделал ему таинственный знак. Старик отвернулся, для видимости покопался и пошабашил.
— Да я… как гвоздь в стену заколотил: вот я какой человек. А
что касаемо казенных работ, Андрон Евстратыч, так будь без сумления: хоша к самому министру веди — все как
на ладонке покажем. Уж это верно… У меня двух слов
не бывает. И других сговорю. Кажется, глупый народ, всего боится и своей пользы
не понимает, а я всех подобью: и Луженого, и Лучка, и Турку. Ах, какое ты слово сказал… Вот наш-то змей Родивон узнает, то-то
на стену полезет.
Когда и за
что попал он
на каторгу — никто
не знал, а сам старик
не любил разговаривать о прошлом, как и другие старики-каторжане.
Он ночевал
на воскресенье дома, а затем в воскресенье же вечером уходил
на свой пост, потому
что утро понедельника для него было самым боевым временем: нужно было все работы пускать в ход
на целую неделю, а рабочие
не все выходили, справляя «узенькое воскресенье», как
на промыслах называли понедельник.
Родион Потапыч почему-то делал такой вид,
что совсем
не замечает этого покорного зятя, а тот, в свою очередь, всячески старался
не попадаться старику
на глаза.
Федосья убежала в зажиточную сравнительно семью; но, кроме самовольства, здесь было еще уклонение в раскол, потому
что брак был сводный. Все это так поразило Устинью Марковну,
что она, вместо того чтобы дать сейчас же знать мужу
на Фотьянку, задумала вернуть Федосью домашними средствами, чтобы
не делать лишней огласки и чтобы
не огорчить старика вконец. Устинья Марковна сама отправилась в Тайболу, но ее даже
не допустили к дочери, несмотря ни
на ее слезы, ни
на угрозы.
Да и все остальные растерялись. Дело выходило самое скверное, главное, потому,
что вовремя
не оповестили старика. А суббота быстро близилась… В пятницу был собран экстренный семейный совет. Зять Прокопий даже
не вышел
на работу по этому случаю.
— Дураки вы все, вот
что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько
не боюсь родителя…
На волос
не боюсь и все приму
на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених
не жених, другой жених
не жених, — ну и
не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне
что, я его вот
на эстолько
не боюсь!..
Напустив
на себя храбрости, Яша к вечеру заметно остыл и только почесывал затылок. Он сходил в кабак, потолкался
на народе и пришел домой только к ужину. Храбрости оставалось совсем немного, так
что и ночь Яша спал очень скверно, и проснулся чуть свет. Устинья Марковна поднималась в доме раньше всех и видела, как Яша начинает трусить. Роковой день наступал. Она ничего
не говорила, а только тяжело вздыхала. Напившись чаю, Яша объявил...
Дорога в Тайболу проходила Низами, так
что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей
на тракту, как называли дорогу в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша
не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его
на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
— Хо-хо!.. Нашел дураков… Девка — мак, так ее кержаки и отпустили. Да и тебе
не обмозговать этого самого дела… да. Вон у меня дерево стоеросовое растет, Окся; с руками бы и ногами отдал куда-нибудь
на мясо — да никто
не берет. А вы плачете,
что Феня своим умом устроилась…
— Медведица… — проговорил Мыльников, указывая глазами
на дверь, в которую вышла старуха. — Погоди, вот я разговорюсь с ней по-настоящему… Такого холоду напущу,
что не обрадуется.
—
Что же вера? Все одному Богу молимся, все грешны да Божьи… И опять
не первая Федосья Родионовна по древнему благочестию выдалась: у Мятелевых жена православная по городу взята, у Никоновых ваша же балчуговская… Да мало ли!.. А между прочим,
что это мы разговариваем, как
на окружном суде… Маменька, Феня, обряжайте закусочку да чего-нибудь потеплее для родственников. Честь лучше бесчестья завсегда!.. Так ведь, Тарас?
— А
что же в баню-то сегодня
не пойдешь,
что ли? — окликнула Прокопия уже
на пороге вековушка Марья.
Устинья Марковна так и замерла
на месте. Она всего ожидала от рассерженного мужа, но только
не проклятия. В первую минуту она даже
не сообразила,
что случилось, а когда Родион Потапыч надел шубу и пошел из избы, бросилась за ним.
Зыков опять повалился в ноги, а Карачунский
не мог удержаться и звонко расхохотался.
Что же это такое? «Парнишке» шестьдесят лет, и вдруг его драть…
На хохот из кабинета показались горный инженер Оников, бесцветный молодой человек в форменной тужурке, и тощий носатый лесничий Штамм.
— Вот я и хотел рассказать все по порядку, Степан Романыч, потому как Кишкин меня в свидетели хочет выставить… Забегал он ко мне как-то
на Фотьянку и все выпытывал про старое, а я догадался,
что он неспроста, и ничего ему
не сказал. Увертлив пес.
Старик так и ушел, уверенный,
что управляющий
не хотел ничего сделать для него. Как же, главный управляющий всех Балчуговских промыслов — и вдруг
не может отодрать Яшку?.. Своего блудного сына Зыков нашел у подъезда. Яша присел
на последнюю ступеньку лестницы, положив голову
на руки, и спал самым невинным образом. Отец разбудил его пинком и строго проговорил...
Правда,
что население давно вело упорную тяжбу с компанией из-за земли, посылало жалобы во все щели и дыры административной машины, подавало прошения, засылало ходоков, но шел год за годом, а решения
на землю
не выходило.
По наружному виду, приемам и привычкам это был самый заурядный бонвиван и даже немножко мышиный жеребчик, и никто
на промыслах
не поверил бы,
что Карачунский что-нибудь смыслит в промысловом деле и
что он когда-нибудь работал.
Это молодое горе было так искренне, а заплаканные девичьи глаза смотрели
на Карачунского с такой умоляющей наивностью,
что он
не выдержал и проговорил...
С появлением баушки Лукерьи все в доме сразу повеселели и только ждали, когда вернется грозный тятенька. Устинья Марковна боялась, как бы он
не проехал ночевать
на Фотьянку, но Прокопию по дороге кто-то сказал,
что старика видели
на золотой фабрике. Родион Потапыч пришел домой только в сумерки. Когда его в дверях встретила баушка Лукерья, старик все понял.
Отец Акакий уже знал, в
чем дело, и опять
не знал,
что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к
чему это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит.
Не лучше ли пока ее оставить и подействовать
на мужа: может, он перейдет из-за жены в православие.
— Ну вот
что, други мои милые, засиделась я у вас, — заговорила баушка Лукерья. — Стемнелось совсем
на дворе… Домой пора: тоже
не близкое место. Поволокусь как ни
на есть…
— Вот говорят,
что гусь свинье
не товарищ, — шутила баушка Лукерья, выезжая
на улицу.
— Тьфу!.. — отплюнулся Родион Потапыч, стараясь
не глядеть
на проклятое место. — Вот, баушка, до
чего мы с тобой дожили:
не выходит народ из кабака… Днюют и ночуют у Ермошки.
— Ох, и
не говори, Родион Потапыч! У нас
на Фотьянке тоже мужики пируют без утыху…
Что только и будет, как жить-то будут. Ополоумели вконец… Никакой страсти
не стало в народе.
Обыкновенно, там, в Расее-то, и слыхом
не слыхали,
что такое есть каторга, а только словом-то пугали: «Вот приведут в Сибирь
на каторгу, так там узнаете…» И у меня сердце екнуло, когда завиделся завод, а все-таки я потихоньку отвечаю Марфе Тимофеевне: «Погляди, глупая, вон церковь-то…
Неожиданное появление Родиона Потапыча
на шахте никого
не удивило, потому
что рабочие уже привыкли к подобным сюрпризам.
Знал он дело
на редкость, и в трудных случаях Родион Потапыч советовался только с ним, потому
что горных инженеров и самого Карачунского в приисковом деле в грош
не ставил.
С водворением
на Балчуговских промыслах компанейского дела Родион Потапыч успокоился, потому
что хотя прежней каторжной и военно-горной крепи уже
не существовало, но ее заменила целая система невидимых нитей, которыми жизнь промыслового населения была опутана еще крепче.
Притом у него было какое-то темное предчувствие,
что Дарья — его судьба, которой ни
на каком коне
не объедешь.
Сложился целый ряд легенд о золоте
на Мутяшке, вроде того,
что там
на золоте положен большой зарок, который
не действует только
на невинную девицу, а мужику
не дается.
Простые рабочие,
не владевшие даром «словесности», как Мыльников, довольствовались пока тем,
что забирали у городских охотников задатки и записывались зараз в несколько разведочных партий, а деньги, конечно, пропивали в кабаке тут же. Никто
не думал о том, чтобы завести новую одежду или сапоги. Все надежды возлагались
на будущее, а в частности
на Кедровскую дачу.
Дело в том,
что преступников сначала вели, привязав к прикладу солдатского ружья, и когда они
не могли идти — везли
на тележке и здесь уже добивали окончательно.
Дальше в избушке поднялся такой шум,
что никто и ничего
не мог разобрать. Окся успела слетать за второй четвертью и
на закуску принесла соленого максуна. Пока другие пили водку, она успела стащить половину рыбы и разделила братьям и матери, сидевшим в холодных сенях.
— Ничего, пусть поволнуются… — успокаивал Карачунский. — По крайней мере, теперь
не будет
на нас жалоб,
что мы тесним работами, мало платим и обижаем. К нам-то придут, поверь…
— Уж этот уцелеет… Повесить его мало… Теперь у него с Ермошкой-кабатчиком такая дружба завелась — водой
не разольешь. Рука руку моет… А
что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Балчуговского все
на Фотьянку кинулись… Смута такая пошла,
что не слушай, теплая хороминка. И этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал раза три… Живым мясом хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу я
на них и дивлюсь про себя: вот до
чего привел Господь дожить.
Не глядели бы глаза.
— Всяк кулик
на своем болоте велик, Родион Потапыч… Управимся и без тебя.
Чем я тебя угощать-то буду, своячок?.. Водочку
не потребляешь?
— Отроду
не пивал,
не знаю,
чем она и пахнет, а теперь уж поздно начинать… Ну так, своячинушка, направляй ты нашу заблудящую девку, как тебе бог
на душу положит, а там, может, и сочтемся.
Что тебе понадобится, то и сделаю. А теперь, значит, прощай…
— Тогда другой разговор… Только старые люди сказывали,
что свинья
не родит бобра. Понадеялась ты
на любовные речи своего Акинфия Назарыча прежде времени…
У Кожина захолонуло
на душе: он
не ожидал,
что все обойдется так просто. Пока баушка Лукерья ходила в заднюю избу за Феней, прошла целая вечность. Петр Васильич стоял неподвижно у печи, а Кожин сидел
на лавке, низко опустив голову. Когда скрипнула дверь, он весь вздрогнул. Феня остановилась в дверях и
не шла дальше.
— Ну
что, Андрон Евстратыч? — спрашивал младший Каблуков, с которым в богатое время Кишкин был даже в дружбе и чуть
не женился
на его родной сестре, конечно, с тайной целью хотя этим путем проникнуть в роковой круг. — Каково прыгаешь?
— Да ты
чему радуешься-то, Андрошка? Знаешь поговорку: взвыла собака
на свою голову. Так и твое дело. Ты еще
не успел подумать, а я уж все знаю. Пустой ты человек, и больше ничего.
Баушка Лукерья
не хотела его пускать из страха перед Родионом Потапычем, но Петр Васильич, жадный до денег, так взъелся
на мать,
что старуха
не устояла.
—
Что мы, разве невольники какие для твоего Родиона-то Потапыча? — выкрикивал Петр Васильич. — Ему хорошо, так и другим тоже надо… Как собака лежит
на сене: сам
не ест и другим
не дает. Продался конпании и знать ничего
не хочет… Захудал народ вконец, взять хоть нашу Фотьянку, а кто цены-то ставит? У него лишнего гроша никто еще
не заработал…