Неточные совпадения
— А дом где? А всякое обзаведенье? А
деньги? — накинулся
на него Зыков с ожесточением. — Тебе руки-то отрубить надо было, когда ты в карты стал играть, да мадеру стал лакать, да пустяками стал заниматься… В чьем дому сейчас Ермошка-кабатчик как клоп раздулся? Ну-ка, скажи, а?..
— Только припасай
денег, Андрон Евстратыч, а уж я тебе богачество предоставлю! — хвастался Мыльников. — Я в третьем году шишковал в Кедровской, так завернул
на Пронькину-то вышку… И местечко только!
Эти сцены повторялись слишком часто, чтобы обращать
на себя серьезное внимание. Мыльникову никто не верил, и только удивлялись, откуда он берет
деньги на пьянство.
Простые рабочие, не владевшие даром «словесности», как Мыльников, довольствовались пока тем, что забирали у городских охотников задатки и записывались зараз в несколько разведочных партий, а
деньги, конечно, пропивали в кабаке тут же. Никто не думал о том, чтобы завести новую одежду или сапоги. Все надежды возлагались
на будущее, а в частности
на Кедровскую дачу.
— Старатели будут, конечно, воровать золото
на новых промыслах, а мы будем его скупать… Новые золотопромышленники закопают лишние
деньги в Кедровской даче, а рабочие к нам же и придут. Уцелеет один Ястребов и будет скупать наше золото, как скупал его и раньше.
Баушка Лукерья не хотела его пускать из страха перед Родионом Потапычем, но Петр Васильич, жадный до
денег, так взъелся
на мать, что старуха не устояла.
Старуха сдалась, потому что
на Фотьянке
деньги стоили дорого. Ястребов действительно дал пятнадцать рублей в месяц да еще сказал, что будет жить только наездом. Приехал Ястребов
на тройке в своем тарантасе и произвел
на всю Фотьянку большое впечатление, точно этим приездом открывалась в истории кондового варнацкого гнезда новая эра. Держал себя Ястребов настоящим барином и сыпал
деньгами направо и налево.
— Обыщем золото, а ухватят его хозяева, — роптал Матюшка, уже затронутый жаждой легкой наживы. —
На них не наробишься… Главная причина во всем —
деньги.
Раз вечером, когда Матюшка сидел таким образом у огонька и разговаривал
на излюбленную тему о
деньгах, случилось маленькое обстоятельство, смутившее всю компанию, а Матюшку в особенности.
— Эх, кабы раздобыть где ни
на есть рублей с триста! — громко говорил Матюшка, увлекаясь несбыточной мечтой. — Сейчас бы сам заявку сделал и
на себя бы робить стал… Не велики
деньги, а так и помрешь без них.
— Уж это ты верно… — уныло соглашался Турка, сидя
на корточках перед огнем. — Люди родом, а
деньги водом. Кому счастки… Вон Ермошку взять, да ему наплевать
на триста-то рублей!
Вся беда заключалась в том, где взять
денег на казенную подать, — по уставу о частной золотопромышленности, полагалось ежегодно вносить по рублю с десятины, в среднем это составляло от шестидесяти до ста рублей с прииска.
Особенно любила она, когда давали ей серебро, — ведь всю жизнь прожила
на медные
деньги, а тут посыпались серебрушки.
— Пали и до нас слухи, как она огребает деньги-то, — завистливо говорила Марья, испытующе глядя
на сестру. — Тоже, подумаешь, счастье людям… Мы вон за богатых слывем, а в другой раз гроша расколотого в дому нет. Тятенька-то не расщедрится… В обрез купит всего сам, а
денег ни-ни. Так бьемся, так бьемся… Иголки не
на что купить.
— Я баушке Лукерье все отдаю, Марья…
На что мне
деньги?..
Из-за этих
денег чуть не вышел целый скандал. Приходил звать к следователю Петр Васильич и видел, как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел
на Феню.
Феня инстинктивно сжала
деньги в кулаке и не знала, что ей делать, но к ней
на выручку прибежала баушка Лукерья и оттолкнула сына.
— Чему радоваться-то у нас? — грубила Марья. — Хуже каторжных живем. Ни свету, ни радости!.. Вон
на Фотьянке… Баушка Лукерья совсем осатанела от денег-то. Вторую избу ставят… Фене баушка-то уж второй полушалок обещала купить да ботинки козловые.
— Не Ермошка, так другой выищется…
На Фотьянке теперь народу видимо-невидимо, точно праздник. Все фотьянские бабы лопатами
деньги гребут: и постой держат, и харчи продают, и обшивают приисковых. За одно лето сколько новых изб поставили. Всех вольное-то золото поднимает. А по вечерам такое веселье поднимается… Наши приисковые гуляют.
— Много
денег на Фотьянке было раньше-то… — смеялась Марья. — Богачи все жили, у всех-то вместе одна дыра в горсти… Бабы фотьянские теперь в кумачи разрядились, да в ботинки, да в полушалки, а сами ступить не умеют по-настоящему. Смешно
на них и глядеть-то: кувалды кувалдами супротив наших балчуговских.
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает. Я как-то была, так он
на меня, мамынька, и глядеть не хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за
денег дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что все им отдает…
Опытные рабочие не доверяли новому скупщику, но соблазн заключался в том, что к Ермошке нужно было еще везти золото, а тут получай
деньги у себя
на промыслах, из руки в руку.
Конечно, Ястребов давал
деньги на золото, разносил его по книгам со своих приисков и сдавал в казну, но Петр Васильич считал свои труды больше, потому что шлялся с уздой, валял дурака и постоянно рисковал своей шкурой как со стороны хозяев, так и от рабочих.
— Надулся пузырь и думает: шире меня нет!.. — выкрикивал он по адресу Ястребова. — Нет, погоди, брат… Я тебе смажу салазки. Такой же мужик, как и наш брат.
На чужие
деньги распух…
Посмеялся секретарь Каблуков над «вновь представленным» золотопромышленником, а
денег все-таки не дал. Знаменитое дело по доносу Кишкина запало где-то в дебрях канцелярской волокиты, потому что ушло
на предварительное рассмотрение горного департамента, а потом уже должно было появиться
на общих судебных основаниях. Именно такой оборот и веселил секретаря Каблукова, потому что главное — выиграть время, а там хоть трава не расти.
На прощанье он дружелюбно потрепал Кишкина по плечу и проговорил...
— Нет… Я про одного человека, который не знает, куда ему с
деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил
денег на дело, так нет. Ведь не дал… А школьниками вместе учились,
на одной парте сидели. А дельце-то какое: повернее в десять раз, чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж я это самое дело вот как знаю, потому как еще за казной набил руку
на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
— Только уговор дороже
денег, Андрон Евстратыч: увези меня с собой в лес, а то все равно руки
на себя наложу. Феня моя, Феня… родная… голубка…
В несколько дней Мыльников совершенно преобразился: он щеголял в красной кумачовой рубахе, в плисовых шароварах, в новой шапке, в новом полушубке и новых пимах (валенках). Но его гордостью была лошадь, купленная
на первые
деньги. Иметь собственную лошадь всегда было недосягаемой мечтой Мыльникова, а тут вся лошадь в сбруе и с пошевнями — садись и поезжай.
О
деньгах тут не могло быть и речи, а, с другой стороны, Карачунский чувствовал, как он серьезно увлекся этой странной девушкой, не походившей
на других женщин.
— Не велика жилка в двадцати-то пяти саженях, как раз ее в неделю выробишь! — объяснял он. — Добыл все,
деньги пропил, а
на похмелье ничего и не осталось… Видывали мы, как другие прочие потом локти кусали. Нет, брат, меня не проведешь… Мы будем сливочками снимать свою жилку, по удоям.
Мы должны теперь объяснить, каким образом шла работа
на жилке Мыльникова и в чем она заключалась. Когда
деньги выходили, Мыльников заказывал с вечера своим компаньонам выходить утром
на работу.
Сто раз пересчитал Кишкин свой капитал и высчитал вперед по дням, сколько можно продержаться
на эти
деньги.
— Разнемогся совсем, братцы… — слабым голосом ответил хитрый старик. — Уж бросим это болото да выедем
на Фотьянку. После Ястребова еще никто ничего не находил… А тебе, Акинфий Назарыч,
деньги я ворочу сполна. Будь без сумления…
Во-первых, он бросил разведки
на Мутяшке и вывел свою партию
на Фотьянку, где и произвел всем полный расчет, а Кожину возвратил все взятые у него
деньги.
Мысль о
деньгах засела в голове Кишкина еще
на Мутяшке, когда он обдумал весь план, как освободиться от своих компаньонов, а главное, от Кожина, которому необходимо было заплатить
деньги в первую голову. С этой мыслью Кишкин ехал до самой Фотьянки, перебирая в уме всех знакомых, у кого можно было бы перехватить
на такой случай. Таких знакомых не оказалось, кроме все того же секретаря Ильи Федотыча.
Эта старушечья злость забавляла Кишкина: очень уж смешно баушка Лукерья сердилась. Но, глядя
на старуху, Кишкину пришла неожиданно мысль, что он ищет
денег, а
деньги перед ним сидят… Да лучше и не надо. Не теряя времени, он приступил к делу сейчас же. Дверь была заперта, и Кишкин рассказал во всех подробностях историю своего богатства. Старушка выслушала его с жадным вниманием, а когда он кончил, широко перекрестилась.
— То-то он взвоет теперь, секретарь-то!.. Жаднящий до
денег, а тут сами
деньги приходили
на дом: возьми, ради Христа. Ха-ха!..
На стену он полезет со злости.
— Что ты, миленький, какие у меня
деньги? Да двух-то сотельных я отродясь не видывала!
На похороны себе берегу две красненьких — только и всего…
Что было отвечать
на такие змеиные слова? Баушка Лукерья молча принесла свое серебро, пересчитала его раз десять и даже прослезилась, отдавая сокровище искусителю. Пока Кишкин рассовывал
деньги по карманам, она старалась не смотреть
на него, а отвернулась к окошку.
Жаловались
на притеснение конторы, не хотевшей отводить новых делянок, задерживавшей протолчку добытого старателями золотоносного кварца, выдачу
денег и т. д.
— Монетный двор у меня, что ли? — выкрикивал Мыльников, когда к нему приставали с требованием
денег его подручные: Яша Малый, зять Прокопий и Семеныч. —
На вас никаких
денег не напасешься…
Сестрица Марья быстро забрала его в руки и торопила свадьбой, только не хватало
денег на первое обзаведенье.
Первое дыхание весны всех так и подмывало. Очухавшийся Мыльников только чесал затылок, соображая, сколько стравил за зиму
денег по кабакам… Теперь можно было бы в лучшем виде свои работы открыть в Кедровской даче и получать там за золото полную цену. Все равно
на жилку надеяться долго нельзя: много продержится до осени, ежели продержится.
— Не бойся, не трону, — ответил Кожин, выпрямляясь в седле. — Степан Романыч, а я с Фотьянки… Ездил к подлецу Кишкину:
на мои
деньги открыл россыпь, а теперь и знать не хочет. Это как же?..
— Да и вообще все наши работы ничего не стоят, потому что у нас нет
денег на большие работы.
— А кто его знает… Мне не показывает.
На ночь очень уж запираться стал; к окнам изнутри сделал железные ставни, дверь двойная и тоже железом окована… Железный сундук под кроватью, так в ем у него деньги-то…
Матюшке, впрочем, было с полгоря прохлаждаться, потому что все знали, какие у него
деньги запрятаны в кожаном кисете, висевшем
на шее.
— А Ганька
на что? Он грамотный и все разнесет по книгам… Мне уж надоело
на Ястребова работать: он
на моей шкуре выезжает. Будет, насосался… А Кишкин задарма отдает сейчас Сиротку, потому как она ему совсем не к рукам. Понял?.. Лучше всего в аренду взять. Платить ему двухгривенный с золотника.
На оборот
денег добудем, и все как по маслу пойдет. Уж я вот как теперь все это дело знаю: наскрозь его прошел. Вся Кедровская дача у меня как
на ладонке…
— Это не
на твои
деньги куплено золото-то, так уж ты настоящую цену дай, — торговал вперед Петр Васильич.
— Дело тебе говорят. Кабы мне такую уйму деньжищ, да я бы… Первое дело, сгреб бы их, как ястреб, и убежал куда глаза глядят. С
деньгами, брат,
на все стороны скатертью дорога…