Неточные совпадения
— Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только ты опять зря болтаешь: кедровское золото мудреное — кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото. Не об этом речь. А дело такое, что в Кедровскую дачу кинутся промышленники
из города и с Балчуговских промыслов народ будут сбивать. Теперь у нас весь народ как в чашке каша, а тогда и расползутся…
Их только помани. Народ отпетый.
Шлихи — черный песок, образовавшийся
из железняка; при промывке
он осаждается в «головке» вашгерда вместе с золотом.
Ругавшийся с объездным мужик в красной рубахе только что вылез
из дудки.
Он был в одной красной рубахе, запачканной свежей ярко-желтой глиной, и в заплатанных плисовых шароварах. Сдвинутая на затылок кожаная фуражка придавала
ему вызывающий вид.
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома. Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках
он был первый крикун. На Фотьянке у
него был лучший дом, единственный новый дом и даже с новыми воротами.
Он принял гостя честь честью и все поглядывал на
него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил, что
ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в чем дело.
— Ну, что
он? Поди,
из лица весь выступил? А? Ведь
ему это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось
ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то это все едино. Это уж мамынькино дело: она с
ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я
его вот на эстолько не боюсь!..
На тракту
их опять обогнал целовальник Ермошка, возвращавшийся
из города. С
ним вместе ехал приисковый доводчик Ераков. Оба были немного навеселе.
— Гли-ка, гли, Яша! — крикнул Мыльников, выглядывая из-за
его спины. — У моих-то ворот кто сидит?
Прокопий ничего не ответил.
Он закусил у печки вчерашнего пирога с капустой и пошел
из избы.
Родион Потапыч явился на целых полчаса раньше, чем
его ожидали.
Его подвез какой-то попутний
из Фотьянки.
— Батюшки, да никак и Тарас с
ним! — охнула Устинья Марковна, опрометью бросаясь
из избы, чтобы прогнать пьяниц.
Устинья Марковна так и замерла на месте. Она всего ожидала от рассерженного мужа, но только не проклятия. В первую минуту она даже не сообразила, что случилось, а когда Родион Потапыч надел шубу и пошел
из избы, бросилась за
ним.
Зыков опять повалился в ноги, а Карачунский не мог удержаться и звонко расхохотался. Что же это такое? «Парнишке» шестьдесят лет, и вдруг
его драть… На хохот
из кабинета показались горный инженер Оников, бесцветный молодой человек в форменной тужурке, и тощий носатый лесничий Штамм.
— Было бы
из чего набавлять, Степан Романыч, — строго заметил Зыков. —
Им сколько угодно дай — все возьмут… Я только одному дивлюсь, что это вышнее начальство смотрит?.. Департаменты-то на что налажены? Все дача была казенная и вдруг будет вольная. Какой же это порядок?.. Изроют старатели всю Кедровскую дачу, как свиньи, растащат все золото, а потом и бросят все… Казенного добра жаль.
— Ежели бы жив был Иван Герасимыч, — со вздохом проговорил
он, — да, кажется,
из земли бы вырыли девку. Отошло, видно, времечко… Прости на глупом слове, Степан Романыч. Придется уж, видно, через волость.
— И тоже тебе нечем похвалиться-то: взял бы и помог той же Татьяне. Баба
из последних сил выбилась, а ты свою гордость тешишь. Да что тут толковать с тобой!.. Эй, Прокопий, ступай к отцу Акакию и веди
его сюда, да чтобы крест с собой захватил: разрешительную молитву надо сказать и отчитать проклятие-то. Будет Господа гневить… Со своими грехами замаялись, не то что других проклинать.
Родион Потапыч был рад, что подвернулась баушка Лукерья, которую
он от души уважал. Самому бы не позвать попа
из гордости, хотя старик в течение суток уже успел одуматься и давно понял, что сделал неладно. В ожидании попа баушка Лукерья отчитала Родиона Потапыча вполне, обвинив
его во всем.
Отец Акакий уже знал, в чем дело, и опять не знал, что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к чему это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит. Не лучше ли пока ее оставить и подействовать на мужа: может,
он перейдет из-за жены в православие.
Поравнявшись с кабаком,
они замолчали, точно ехали по зачумленному месту. Родион Потапыч несколько раз волком посмотрел на кабацкую дверь и еще раз плюнул. Угнетенное настроение продолжалось на расстоянии целой улицы, пока кабацкий глаз не скрылся
из виду.
— А ты не больно того… — огрызался
он из своей засады. — Слава богу, не казенное время, чтобы с живого человека три шкуры драть! Да…
Взбешенный Родион Потапыч собственноручно извлек Лучка из-за котлов, нахлобучил
ему шапку на пьяную башку и вытолкал
из корпуса, а пожитки подштейгера велел выбросить на дорогу.
Но промысловая каторга для
него явилась спасением: серьезный не по летам, трудолюбивый, умный и честный,
он сразу выдвинулся
из своей арестантской среды.
Родион Потапыч числился в это время на каторге и не раз был свидетелем, как Марфа Тимофеевна возвращалась по утрам
из смотрительской квартиры вся в слезах. Эти ли девичьи слезы, девичья ли краса, только начал
он крепко задумываться… Заметил эту перемену даже Антон Лазарич и не раз спрашивал...
Детей у
них не было, и Ермошка мечтал, когда умрет жена, завестись настоящей семьей и имел уже на примете Феню Зыкову. Так рассчитывал Ермошка, но не так вышло. Когда Ермошка узнал, как ушла Феня
из дому убегом, то развел только руками и проговорил...
Он знал свой завод и Фотьянку как свои пять пальцев: кто захудал
из мужиков, кто справился, кто ни шатко ни валко живет.
Дома Мыльников почти не жил. Вставши утром и не прочухавшись хорошенько с похмелья,
он выкраивал с грехом пополам «уроки» для своей мастерской, ругал Оксю, заведывавшую всей работой, и уходил
из дому до позднего вечера.
Его отец, пригнанный в один
из рекрутских наборов в Балчуговский завод, не вынес золотой каторги и за какую-то провинность должен был пройти «зеленую улицу» в несколько тысяч шпицрутенов.
Это время
его благосостояния совпало с
его женитьбой на Татьяне, которую
он вывел
из богатого зыковского дома.
Он все больше и больше наваливал работы на безответную девку, а когда она не исполняла ее, хлестал ремнем или таскал за волосы. Окся не жаловалась, не плакала, и это окончательно выводило Тараса
из себя.
Так шла жизнь семьи Мыльниковых, когда в нее неожиданно хлынули дикие деньги, какие Тарас вымогал
из доверчивых людей своей «словесностью». Раз под вечер
он привел в свою избушку даже гостей — событие небывалое. С
ним пришли Кишкин, Яша, Петр Васильич с Фотьянки и Мина Клейменый.
Прошлое у
него совсем вытерлось
из памяти, заслоненное долголетней каторгой.
—
Он сам-то
из Тайболы, старой веры…
— Ты с нее одежу-то ихнюю сыми первым делом… Нож мне это вострый. А ежели нагонят
из Тайболы да будут приставать, так ты мне дай знать на шахты или на плотину: я
их живой рукой поверну.
Горько расплакалась Феня всего один раз, когда брат Яша привез ей
из Балчугова ее девичье приданое. Снимая с себя раскольничий косоклинный сарафан, подаренный богоданной матушкой Маремьяной, она точно навеки прощалась со своей тайболовской жизнью. Ах, как было ей горько и тошно, особенно вспоминаючи любовные речи Акинфия Назарыча… Где-то
он теперь, мил-сердечный друг? Принесут
ему ее дареное платье, как с утопленницы. Баушка Лукерья поняла девичье горе, нахмурилась и сурово сказала...
Ровно через неделю Кожин разыскал, где была спрятана Феня, и верхом приехал в Фотьянку. Сначала, для отвода глаз,
он завернул в кабак, будто собирается золото искать в Кедровской даче. Поговорил
он кое с кем
из мужиков, а потом послал за Петром Васильичем. Тот не заставил себя ждать и, как увидел Кожина, сразу смекнул, в чем дело. Чтобы не выдать себя, Петр Васильич с час ломал комедию и сговаривался с Кожиным о золоте.
Баушка Лукерья не хотела
его пускать
из страха перед Родионом Потапычем, но Петр Васильич, жадный до денег, так взъелся на мать, что старуха не устояла.
— Ну, этого у меня заведенья не полагается, баушка, — успокоил
он. — У меня один закон для всех: кто
из рабочих только нос покажет с краденым золотом — шабаш. Чтобы и духу
его не было… У меня строго, баушка.
Никто
из партии не слыхал, как
они ушли, за исключением Петра Васильича, который притворился спящим.
Варнаки с Фотьянки и балчуговцы
из Нагорной чувствовали себя настоящими хозяевами приискового дела, на котором родились и выросли; рядом с
ними строгали и швали
из Низов являлись жалкими отбросами, потому что лопаты и кайла в руки не умели взять по-настоящему, да и земляная тяжелая работа была
им не под силу.
Мыльников явился через три дня совершенно неожиданно, ночью, когда все спали.
Он напугал Петра Васильича до смерти, когда потащил
из балагана
его за ногу. Петр Васильич был мужик трусливый и чуть не крикнул караул.
— Ну, это
он врет! — сказал Кишкин. —
Он, значит,
из пяти верст вышел, а это не по закону… Мы
ему еще утрем нос. Ну, рассказывай дальше-то…
Из дела следователь видел, что Зыков — главный свидетель, и налег на
него с особенным усердием, выжимая одно слово за другим.
Самый важный свидетель ускользал
из рук, и следователь выбился
из сил, чтобы довести
его до откровенного сознания.
Феня ужасно перепугалась возникшей из-за нее ссоры, но все дело так же быстро потухло, как и вспыхнуло. Карачунский уезжал, что было слышно по топоту сопровождавших
его людей… Петр Васильич опрометью кинулся
из избы и догнал Карачунского только у экипажа, когда тот садился.
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает. Я как-то была, так
он на меня, мамынька, и глядеть не хочет. А с баушкой Лукерьей у
них из-за денег дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что все
им отдает…
От Мыльникова, по обыкновению, пахнуло перегорелой водкой, как
из винной бочки. Наклонившись,
он удушливо прошептал...
— Пес
он, Степан-то Романыч. Не стало
ему других девок?
Из городу привез бы…
Побеседовав, Петр Васильич уходил и дожидался добычи где-нибудь в сторонке.
Он пристраивался где-нибудь под кустиком и открывал лавочку. Подходил кто-нибудь
из старателей.
Он с необходимыми предосторожностями добывал из-за пазухи свои весы, завернутые в платок, и принимался весить принесенное золото, причем не упускал случая обмануть, потому что весы были «с привесом».
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч: и чего нам ссориться? Слава богу, всем матушки-земли хватит, а я
из своих двадцати пяти сажен не выйду и вглубь дальше десятой сажени не пойду. Одним словом, по положению, как все другие прочие народы… Спроси, говорю, Степан-то Романыча!.. Благодетель
он…