Неточные совпадения
Петр Васильич выдержал характер
до конца и особенно не расспрашивал Кишкина: его воз — его и песенки. Чтобы задобрить политичного мужика, Кишкин рассказал ему новость относительно Кедровской дачи.
Это известие заставило Петра Васильича перекреститься.
Это была большая деревянная изба с высоким коньком, тремя небольшими оконцами,
до которых от земли не достанешь рукой, и старинными шатровыми воротами с вычурной резьбой.
Гораздо живучее оказывались женщины-каторжанки, которых насчитывалось в Нагорной
до полусотни, — все
это были, конечно, уже старухи и все
до одной семейные женщины.
Вторая жена была взята в своей же Нагорной стороне; она была уже дочерью каторжанки. Зыков лет на двадцать был старше ее, но она сейчас уже выглядела развалиной, а он все еще был молодцом. Старик почему-то недолюбливал
этой второй жены и при каждом удобном случае вспоминал про первую: «
Это еще при Марфе Тимофеевне было», или «Покойница Марфа Тимофеевна была большая охотница
до заказных блинов». В первое время вторая жена, Устинья Марковна, очень обижалась
этими воспоминаниями и раз отрезала мужу...
С первой дочерью Марьей, которая была на пять лет старше Федосьи, так и случилось:
до двадцати лет все женихи сватались, а Родион Потапыч все разбирал женихов:
этот нехорош, другой нехорош, третий и совсем плох.
До последнего, положим, дело не доходило, но
эта угроза производила желанное действие.
— Ну, Яшенька, и зададим мы кержакам горячего
до слез!.. — хвастливо повторял он, ерзая по лошадиной спине. — Всю ихнюю стариковскую веру вверх дном поставим… Уважим в лучшем виде! Хорошо, что ты на меня натакался, Яша, а то одному-то тебе где бы сладить… Э-э, мотри: ведь
это наш Шишка пехтурой в город копотит! Он…
Карачунский издал неопределенный звук и опять засвистал. Штамм сидел уже битых часа три и молчал самым возмутительным образом. Его присутствие всегда раздражало Карачунского и доводило
до молчаливого бешенства. Если бы он мог, то завтра же выгнал бы и Штамма, и
этого молокососа Оникова, как людей, совершенно ему ненужных, но навязанных сильными покровителями. У Оникова были сильные связи в горном мире, а Штамм явился прямо от Мансветова, которому приходился даже какой-то родней.
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, — я к тебе за делом… Ты
это что надумал-то? Не похвалю твою Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная:
до порога, а ты с чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
Отец Акакий посидел, сколько
этого требовали приличия, напился чаю и отправился домой. Проводив его
до порога, Родион Потапыч вернулся и проговорил...
В
этих разговорах они добрались
до спуска с Краюхина увала, где уже начинались шахты. Когда лошадь баушки Лукерьи поравнялась с караушкой Спасо-Колчеданской шахты, старуха проговорила...
Эта пустячная ссора с пьяным Лучком окончательно подорвала старика, и он едва дошел
до своей конторки, отгороженной в уголке машинного корпуса.
Самоунижение Дарьи дошло
до того, что она сама выбирала невест на случай своей смерти, и в
этом направлении в Ермошкином доме велись довольно часто очень серьезные разговоры.
— Уж
этот уцелеет… Повесить его мало… Теперь у него с Ермошкой-кабатчиком такая дружба завелась — водой не разольешь. Рука руку моет… А что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Балчуговского все на Фотьянку кинулись… Смута такая пошла, что не слушай, теплая хороминка. И
этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал раза три… Живым мясом хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу я на них и дивлюсь про себя: вот
до чего привел Господь дожить. Не глядели бы глаза.
—
Это ты правильно, баушка Лукерья… — туго соглашалась Маремьяна. — Хошь
до кого доведись.
Вся беда заключалась в том, где взять денег на казенную подать, — по уставу о частной золотопромышленности, полагалось ежегодно вносить по рублю с десятины, в среднем
это составляло от шестидесяти
до ста рублей с прииска.
Эта разбойничья философия рассмешила Кишкина
до слез. Воровали и в казенное время, только своим воровством никто не хвастался, а Ястребов в благодетели себя поставил.
Кривушок закладывал пачку ассигнаций в голенище и с утра
до вечера проводил в кабаке Фролки, в
этом заветном месте всех фотьянских старателей.
— Годом не упомню, ваше высокоблагородие, а только еще
до воли
это самое дело было, — ответил без запинки Зыков.
— Какие же новые работы, когда вся россыпь была выработана?.. Старатели, конечно, домывали борта, а как
это ставилось в конторе — мы не обычны знать, —
до конторы я никакого касательства не имел и не имею…
— Ты что же
это, Петр Васильич? — корил его Кишкин. — Как дошло
до дела, так сейчас и в кусты…
Карачунский приехал раньше, чем следовало, и ему действительно приходилось подождать. Отворив дверь в заднюю избу, он на дороге столкнулся с Феней и даже как будто смутился,
до того
это было неожиданно. Феня тоже потупилась и вся вспыхнула.
— Убьет он Карачунского, — спокойно заметил Мыльников. —
Это хоть
до кого доведись…
Мыльников с намерением оставил
до следующего дня рассказ о том, как был у Зыковых и Карачунского, — он рассчитывал опохмелиться на счет
этих новостей и не ошибся. Баушка Лукерья сама послала Оксю в кабак за полштофом и с жадным вниманием прослушала всю болтовню Мыльникова, напрасно стараясь отличить, где он говорит правду и где врет.
Баушка Лукерья сунула Оксе за ее службу двугривенный и вытолкала за дверь.
Это были первые деньги, которые получила Окся в свое полное распоряжение. Она зажала их в кулак и так шла все время
до Балчуговского завода, а дома спрятала деньги в сенях, в расщелившемся бревне. Оксю тоже охватила жадность, с той разницей от баушки Лукерьи, что Окся знала, куда ей нужны деньги.
Конечно, все
эти затаенные мысли Петр Васильич хранил
до поры
до времени про себя и Ястребову не показывал вида, что недоволен.
Это предложение рассмешило сердитого секретаря
до слез.
Мыльников для пущей важности везде ездил вместе с палачом Никитушкой, который состоял при нем в качестве адъютанта.
Это производило еще бо́льшую сенсацию, так как маршрут состоял всего из двух пунктов: от кабака Фролки доехать
до кабака Ермошки и обратно. Впрочем, нужно отдать справедливость Мыльникову: он с первыми деньгами заехал домой и выдал жене целых три рубля.
Это были первые деньги, которые получила в свои руки несчастная Татьяна во все время замужества, так что она даже заплакала.
Что возмущало Карачунского, так
это то, что все
эти женщины из общества повторяли одна другую
до тошноты — и радость, и горе, и восторги, и слезы, и хитрость носили печать шаблонности.
— Ну,
это все пустяки! — успокаивал Карачунский. — Другой делянки никому не дадим… Пусть Мыльников, по условию,
до десятой сажени дойдет, и конец делу. Свои работы поставим… Да и убытка компании от
этой жилки нет никакого: он обязан сдавать по полтора рубля золотник… Даже расчет нам иметь даровую разведку. Вот мы сами ничего не можем найти, а Мыльников нашел.
Из ста пудов кварца иногда «падало»
до фунта, а
это в переводе означало больше ста рублей. Значит, день работы обеспечивал целую неделю гулянки. В одну из таких получек Мыльников явился в свою избушку, выдал жене положенные три рубля и заявил, что хочет строиться.
Вместо ответа, Семеныч привлек к себе бойкую девушку и поцеловал прямо в губы. Марья вся дрожала, прижавшись к нему плечом.
Это был первый мужской поцелуй, горячим лучом ожививший ее завядшее девичье сердце. Она, впрочем, сейчас же опомнилась, помогла спуститься дорогому гостю с крутой лестницы и проводила
до ворот. Машинист, разлакомившись легкой победой, хотел еще раз обнять ее, но Марья кокетливо увернулась и только погрозила пальцем.
Мысль о деньгах засела в голове Кишкина еще на Мутяшке, когда он обдумал весь план, как освободиться от своих компаньонов, а главное, от Кожина, которому необходимо было заплатить деньги в первую голову. С
этой мыслью Кишкин ехал
до самой Фотьянки, перебирая в уме всех знакомых, у кого можно было бы перехватить на такой случай. Таких знакомых не оказалось, кроме все того же секретаря Ильи Федотыча.
Впрочем,
эти свои бабьи мысли Марья оставила про себя
до встречи с милым дружком, которому рассказывала все, что делалось в доме.
Это возмутило всю Фотьянку
до глубины души, как самое кровное оскорбление, какого еще не бывало.
Семеныч вообще держал себя на особицу и мало «якшил» [Якшить (от татарского слова «якши» — «да») — поддакивать, дружить. (Примеч. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] с остальными родственниками. Впрочем,
это продолжалось только
до тех пор, пока Мыльников не сообразил о тайных делах Семеныча с сестрицей Марьей и, немедленно приобщив к лику своих родственников, перестал платить исправно.
— Молодо-зелено — погулять велено, — заступился Кишкин, находившийся под впечатлением охватившей его теплоты. — И стыд девичий
до порога… Вот
это какое девичье дело.
Феня тихо крикнула и едва удержалась на ногах. Она утащила Мыльникова к себе в комнату и заставила рассказать все несколько раз. Господи, да что же
это такое? Неужели Акинфий Назарыч мог дойти
до такого зверства?..
Эти ядовитые обидные разговоры повторялись при каждой встрече, причем ожесточение обеих сторон доходило
до ругани, а раз баушка Лукерья бегала даже в волость жаловаться на непокорного сына. Волостные старички опять призвали Петра Васильича и сделали ему внушение.
Без дальних разговоров Петра Васильича высекли…
Это было
до того неожиданно, что несчастный превратился в дикого зверя: рычал, кусался, плакал и все-таки был высечен. Когда экзекуция кончилась, Петр Васильич не хотел подниматься с позорной скамьи и некоторое время лежал как мертвый.
— Наплюй на него, Наташка…
Это он от денег озорничать стал. Погоди, вот мы с Тарасом обыщем золото… Мы сейчас у Кожина в огороде робим. Золото нашли… Вся Тайбола ума решилась, и все кержаки по своим огородам роются, а конторе
это обидно. Оников-то штейгеров своих послал в Тайболу: наша, слышь, дача. Что греха у них, и не расхлебать…
До драки дело доходило.
— Окся ужо
до тебя доберется, Петр Васильич… Она и то обещает рассчитаться с тобой мелкими. «
Это, — грит, — он, кривой черт, настроил тебя». То-то дура… Я и боялся к тебе подойти все время: пожалуй, как раз вцепится… Ей бы только в башку попало. Тебя да Марью хочет руками задавить.
Эти громадные отвалы и свалка верховика и перемывок, правильные квадраты глубоких выемок, где добывался золотоносный песок, бутара, приводимая в движение паровой машиной, новенькая контора на взгорье, а там, в глубине, дымки старательских огней, кучи свежего хвороста и движущиеся тачки рабочих — все
это было
до того близкое, родное, кровное, что от немого восторга дух захватывало.
Это настоящая работа, настоящее золото, недосягаемая мечта, высший идеал,
до которого только в состоянии подняться промысловое воображение.
Это до того возмутило старика, что он сейчас же заявился к Карачунскому с формальной жалобой...
В восемьдесят лет у Родиона Потапыча сохранились все зубы
до одного, и он теперь искренне удивлялся, как
это могло случиться, что вышибло «диомидом» сразу четыре зуба. На лице не было ни одной царапины. Другого разнесло бы в крохи, а старик поплатился только передними зубами. «Все на счастливого», как говорили рабочие.
— А так навернулся…
До сумерек сидел и все с баушкой разговаривал. Я с Петрунькой на завалинке все сидела: боялась ему на глаза попасть. А тут Петрунька спать захотел… Я его в сенки потихоньку и свела. Укладываю, а в оконце — отдушника у нас махонькая в стене проделана, — в оконце-то и вижу, как через огород человек крадется. И вижу, несет он в руках бурак берестяной и прямо к задней избе, да из бурака на стенку и плещет. Испугалась я, хотела крикнуть, а гляжу:
это дядя Петр Васильич… ей-богу, тетя, он!..
Таким образом, Марья торжествовала. Она обещала привезти Наташку и привезла. Кишкин, по обыкновению, разыграл комедию: накинулся на Марью же и долго ворчал, что у него не богадельня и что всей Марьиной родни
до Москвы не перевешать. Скоро этак-то ему придется и Тараса Мыльникова кормить, и Петра Васильича. На Наташку он не обращал теперь никакого внимания и даже как будто сердился. В
этой комедии ничего не понимал один Семеныч и ужасно конфузился каждый раз, когда жена цеплялась зуб за зуб с хозяином.
Родион Потапыч сидел на своей Рублихе и ничего не хотел знать. Благодаря штольне углубление дошло уже
до сорок шестой сажени. Шахта стоила громадных денег, но за нее поэтому так и держались все. Смертельная болезнь только может подтачивать организм с такой последовательностью, как
эта шахта. Но Родион Потапыч один не терял веры в свое детище и боялся только одного: что компания не даст дальнейших ассигновок.