Неточные совпадения
— Да сделай милость, хоша сейчас к следователю! — повторял он с азартом. —
Все покажу, как было дело. И
все другие покажут. Я ведь смекаю,
для чего тебе это надобно… Ох, смекаю!..
Он ночевал на воскресенье дома, а затем в воскресенье же вечером уходил на свой пост, потому что утро понедельника
для него было самым боевым временем: нужно было
все работы пускать в ход на целую неделю, а рабочие не
все выходили, справляя «узенькое воскресенье», как на промыслах называли понедельник.
— Что же вера?
Все одному Богу молимся,
все грешны да Божьи… И опять не первая Федосья Родионовна по древнему благочестию выдалась: у Мятелевых жена православная по городу взята, у Никоновых ваша же балчуговская… Да мало ли!.. А между прочим, что это мы разговариваем, как на окружном суде… Маменька, Феня, обряжайте закусочку да чего-нибудь потеплее
для родственников. Честь лучше бесчестья завсегда!.. Так ведь, Тарас?
— Ах, дедушка, как это ты не поймешь, что я ничего не могу сделать!.. — взмолился Карачунский. — Уж
для тебя-то я
все бы сделал.
Старик так и ушел, уверенный, что управляющий не хотел ничего сделать
для него. Как же, главный управляющий
всех Балчуговских промыслов — и вдруг не может отодрать Яшку?.. Своего блудного сына Зыков нашел у подъезда. Яша присел на последнюю ступеньку лестницы, положив голову на руки, и спал самым невинным образом. Отец разбудил его пинком и строго проговорил...
— Хорошо, я постараюсь
все это устроить… только
для вас, Федосья Родионовна.
— Не нужно, не нужно… — отстранил благодарность Карачунский, когда Феня сделала движение поцеловать у него руку. —
Для такой красавицы можно и без благодарностей сделать
все.
Молодой умерла Марфа Тимофеевна и в гробу лежала такая красивая да белая, точно восковая. Вместе с ней белый свет закрылся
для Родиона Потапыча, и на
всю жизнь его брови сурово сдвинулись. Взял он вторую жену, но счастья не воротил, по пословице: покойник у ворот не стоит, а свое возьмет. Поминкой по любимой жене Марфе Тимофеевне остался беспутный Яша…
Открытие Кедровской казенной дачи
для вольных работ изменило
весь строй промысловой жизни, и никто не чувствовал этого с такой рельефностью, как Родион Потапыч, этот промысловый испытанный волк.
Совещания составлявшейся компании не представляли тайны ни
для кого, потому что о Мутяшке давно уже говорили как о золотом дне, и
все мечтали захватить там местечко, как только объявится Кедровская дача свободной.
Кроме
всего этого, к кабаку Ермошки каждый день подъезжали таинственные кошевки из города. Из такой кошевки вылезал какой-нибудь пробойный городской мещанин или мелкотравчатый купеческий брат и
для отвода глаз сначала шел в магазин, а уж потом, будто случайно, заводил разговор с сидевшими у кабака старателями.
Дома Мыльников почти не жил. Вставши утром и не прочухавшись хорошенько с похмелья, он выкраивал с грехом пополам «уроки»
для своей мастерской, ругал Оксю, заведывавшую
всей работой, и уходил из дому до позднего вечера.
Сначала Петр Васильич пошел и предупредил мать. Баушка Лукерья встрепенулась
вся, но раскинула умом и велела позвать Кожина в избу. Тот вошел такой убитый да смиренный, что ей вчуже сделалось его жаль. Он поздоровался, присел на лавку и заговорил, будто приехал в Фотьянку нанимать рабочих
для заявки.
В них была
вся сила, а горные инженеры и разное начальство служили только
для декорации.
Таким образом баня сделалась главным сборным пунктом будущих миллионеров, и сюда же натащили разную приисковую снасть, необходимую
для разведки: ручной вашгерд, насос, скребки, лопаты, кайлы, пробный ковш и т. д. Кишкин отобрал заблаговременно паспорта у своей партии и предъявил в волость, что требовалось по закону.
Все остальные слепо повиновались Кишкину, как главному коноводу.
Канун первого мая
для Фотьянки прошел в каком-то чаду.
Вся деревня поднялась на ноги с раннего утра, а из Балчуговского завода так и подваливала одна партия за другой. Золотопромышленники ехали отдельно в своих экипажах парами. Около обеда вокруг кабака Фролки вырос целый табор. Кишкин толкался на народе и прислушивался, о чем галдят.
Для служащих была построена конторка, где поселился в одной каморке Родион Потапыч, а затем строились амбары
для разной приисковой снасти, навесы, конюшни — одним словом,
вся приисковая городьба.
Уже собранных фактов было совершенно достаточно
для громадного дела, а выступали
все новые подробности.
Появление отца
для Наташки было настоящим праздником. Яша Малый любил свое гнездо какой-то болезненной любовью и ужасно скучал о детях. Чтобы повидать их, он должен был сделать пешком верст шестьдесят, но
все это выкупалось радостью свиданья. И Наташка, и маленький Петрунька так и повисли на отцовской шее. Особенно ластилась Наташка, скучавшая по отце более сознательно. Но Яша точно стеснялся радоваться открыто и потихоньку уходил с ребятишками куда-нибудь в огород и там пестовал их со слезами на глазах.
— Нет, это лишнее, — ласково отговаривал Карачунский. — Я уже сказал
все… Он требует невозможного, да и вообще
для меня это подозрительный человек.
— И увезу, а ты мне сруководствуй деляночку на Краюхином увале, — просил в свою очередь Мыльников. — Кедровскую-то дачу бросил я, Фенюшка… Ну ее к черту! И конпания у нас была: пришей хвост кобыле.
Все врозь, а главный заводчик Петр Васильич. Такая кривая ерахта!.. С Ястребовым снюхался и золото
для него скупает… Да ведь ты знаешь, чего я тебе-то рассказываю. А ты деляночку-то приспособь… В некоторое время пригожусь, Фенюшка. Без меня, как без поганого ведра, не обойдешься…
— Расчета тебе нет, Петр Васильич: дома-то больше добудешь. Проезжающие номера открыл, а теперь, значит, открывай заведение с арфистками… В самый раз
для Фотьянки теперь подойдет. А сам похаживай петушком да командуй —
всей и работы.
«Хоть бы
для видимости построжил, — даже пожалела про себя привыкшая
всего бояться старуха. — Какой же порядок в дому без настоящей страсти? Вон Наташка скоро заневестится и тоже, пожалуй, сбежит, или зять Прокопий задурит».
Мыльников
для пущей важности везде ездил вместе с палачом Никитушкой, который состоял при нем в качестве адъютанта. Это производило еще бо́льшую сенсацию, так как маршрут состоял
всего из двух пунктов: от кабака Фролки доехать до кабака Ермошки и обратно. Впрочем, нужно отдать справедливость Мыльникову: он с первыми деньгами заехал домой и выдал жене целых три рубля. Это были первые деньги, которые получила в свои руки несчастная Татьяна во
все время замужества, так что она даже заплакала.
Им помешал только Ермошка, который теперь часто наезжал в Фотьянку; приманкой
для него служила Марья Родионовна, на которую он перенес сейчас
все симпатии.
Ведь жена — это особенное существо, меньше
всего похожее на
всех других женщин, особенно на тех, с которыми Карачунский привык иметь дело, а мать — это такое святое и чистое слово,
для которого нет сравнения.
Это была ужасная ночь, полная молчаливого отчаяния и бессильных мук совести. Ведь
все равно прошлого не вернешь, а начинать жить снова поздно. Но совесть — этот неподкупный судья, который приходит ночью, когда
все стихнет, садится у изголовья и начинает свое жестокое дело!.. Жениться на Фене? Она первая не согласится… Усыновить ребенка — обидно
для матери, на которой можно жениться и на которой не женятся. Сотни комбинаций вертелись в голове Карачунского, а решение вопроса ни на волос не подвинулось вперед.
Так Анна и ушла ни с чем
для первого раза, потому что муж был не один и малодушно прятался за других. Оставалось выжидать случая, чтобы поймать его с глазу на глаз и тогда рассчитаться за
все.
Для Кишкина картина
всей этой геологической работы была ясна как день, и он еще летом наметил пункты, с которых нужно было начать разведку.
Для чего он заварил
всю эту кашу?
— Ох, и говорить-то страшно… Считай: двадцать тысяч за пуд золота, за десять пудов это выйдет двести тысяч, а за двадцать
все четыреста. Ничего, кругленькая копеечка… Ну, за работу придется заплатить тысяч шестьдесят, не больше, а остальные голенькими останутся. Ну, считай
для гладкого счета — триста тысяч.
Кожин только посмотрел на него остановившимися страшными глазами и улыбнулся. У него по странной ассоциации идей мелькнула в голове мысль: почему он не убил Карачунского, когда встрел его ночью на дороге, —
все равно бы отвечать-то. Произошла раздирательная сцена, когда Кожина повели в город
для предварительного заключения. Старуху Маремьяну едва оттащили от него.
Все эти объяснения ничего не разъяснили, и Родион Потапыч смутно догадывался, что Шишка караулил Карачунского
для каких-то переговоров.
Настоящим праздником
для этих заброшенных детей были редкие появления отца. Яша Малый прямо не смел появиться, а тайком пробирался куда-нибудь в огород и здесь выжидал. Наташка точно чувствовала присутствие отца и птицей летела к нему. Тайн между ними не было, и Яша рассказывал про
все свои дела, как Наташка про свои.
— Да уж, речистая баба: точно стреляет словами-то. Только и ты, Матюшка, дурак, ежели разобрать: Марья свое толмит, а ты ей свое. Этакому мужику да не обломать бабенки?.. Семеныч-то у машины ходит, а ты ходил бы около Марьи… Поломается
для порядку, а потом
вся чужая и сделается: известная бабья вера.
— А у меня уж скоро Рублиха-то подастся… да. Легкое место сказать, два года около нее бьемся, и больших тысяч это самое дело стоит. Как подумаю, что при Оникове
все дело оправдается, так даже жутко сделается. Не
для его глупой головы удумана штука… Он-то теперь льнет ко мне, да мне-то его даром не надо.