Неточные совпадения
Но старуха продолжала
идти вперед; Старая Кедровская улица была ей знакома
как свои пять пальцев, и она прошла бы по ней с завязанными глазами.
— А вот
как ее искать… Ступай по нашей Полуденке кверху… верстах в пяти в нее падает речка Смородинка… по Смородинке подашься тоже кверху, а в самой верхотине стоит гора Заразная… от Смородинки возьми на Заразную… тут
пойдет увал… два кедра увидишь… тут тебе и жилка…
— А у Вукола вон
какой домина схлопан — небось, не от бедности! Я ехал мимо-то, так загляденье, а не дом. Чем мы хуже других, мамынька, ежели нам Господь за родительские молитвы счастье
посылает… Тоже и насчет Маркушки мы все справим по-настоящему, неугасимую в скиты закажем, сорокоусты по единоверческим церквам, милостыню нищей братии, ну, и ты кануны будешь говорить. Грешный человек, а душа-то в нем христианская. Вот и будем замаливать его грехи…
— Заметьте, Татьяна Власьевна, я не говорил: «берите жилку» и не говорил — «откажитесь»… — ораторствовал батюшка, в последний раз с необыкновенной быстротой расстегивая и застегивая аметистовые пуговицы своего камлотового подрясника. — Ужо как-нибудь
пошлите ко мне Гордея-то Евстратыча, так мы покалякаем с ним по малости. Ну а
как ваша молодайка, Дуня?
—
Слава богу, отец Крискент,
слава богу… Скромная да тихая, воды не замутит, только, кажется, ленивенькая, Христос с ней, Богородица… Ну, да обойдется помаленьку. Ариша, та уж очень бойка была, а тоже уходилась,
как Степушку Бог
послал.
—
Слава богу,
слава богу… — повторял о. Крискент,
как эхо.
Но Гордей Евстратыч не
пошел к о. Крискенту,
как его ни упрашивала об этом Татьяна Власьевна.
Слава белоглинских красавиц-староверок гремела далеко, и гремела недаром: невесты были на подбор — высокие, белые, толстые, глазастые,
как те племенные телки, которые «
идут только на охотника».
«
Пошла наша кума со сплетней,
как курица с яйцом», — подумала Пелагея Миневна про Марфу Петровну, но сказать это вслух, конечно, побоялась.
Маркушка, добывая золото, сделал небольшой забой, то есть боковую шахту; но, очевидно, работа здесь
шла только между прочим, тайком от других старателей, с одним кайлом в руках,
как мыши выгрызают в погребах ковриги хлеба.
— Ну, обнаковенно. У него зараза: платки девкам в хоровод бросать… Прокурат он, Порфир-то Порфирыч, любит покуражиться; а так — добреющая душа, — хоть выспись на нем… Он помощником левизора считается, а от него все
идет по этим приискам… Недаром Шабалин-то льнет к нему… Так уж ты прямо к Порфиру Порфирычу, объявишь, что и
как; а он тебя уж научит всему…
Он,
как всегда, остановился у Шабалина и сейчас же
послал за Брагиным.
— Время-то, Вукол Логиныч,
как будто не совсем подходящее для выпивки… — нерешительно говорил Брагин, принимая стакан с шампанским. — Не за этим я
шел, признаться сказать.
Уж кому бы ближе,
как не им, покучиться с деньгами, ведь не чужие,
слава богу…
Одним словом, Алена Евстратьевна
пошла кутить и мутить, точно ее бес подмывал. Большаки слушали ее потому, что боялись,
как бы не отстать от других; молодые хоть и недолюбливали ее, но тоже слушали, потому что Алена Евстратьевна была записная модница и всегда ходила в платьях и шляпках.
— Ничего вы не смотрите, дармоеды! — ругался Гордей Евстратыч, шагая по конторке. — Ну
какой у нас порядок? По миру скоро все
пойдем… Вот Шабалин не по-нашему поворачивается с приисками!..
— А я, мамынька, другое на уме держу! Пазухиных хаять не хочу; а для Нюши почище жениха сыщем. Не оборыши,
слава богу,
какие и не браковку замуж отдаем… Не по себе дерево Пазухины выбрали, мамынька, прямо сказать.
— Пш-ш… Что ты, милушка,
какие ты слова разговариваешь… Ежели все бабы от мужей побегут, тогда уж распоследнее дело… Мы невесток,
слава богу, не обижаем,
как сыр в масле катаются.
Ну, старухи-то и
пошли костить про Володьку,
как он ваших ребят сомущает на всякие художества: Михалку — насчет водки и к картам приучает, а Архипа — по женской части…
— Ступай, ступай, с тобой поговорить хочет отец-то… —
посылала Татьяна Власьевна невестку. — Да говори прямо, все, что сама знаешь,
как родимому отцу.
— Ох, только бы не избаловать, милушка. Дело-то еще больно молодое, хоть и Аришу взять… Возмечтает, пожалуй, и старших не будет уважать. Нынче вон
какой безголовый народ
пошел, не к нам будь сказано! А ты, милушка, никак бороду-то себе подкорнал на ярмарке?
А тут еще приехала из своего Верхотурья модница Алена Евстратьевна и опять
пошла все крутить да мутить: так братцем и поворачивает,
как хорошим болваном.
— Легкое место вымолвить, отец Крискент,
как от нас все старые-то знакомые отшатились! Савины, Колобовы, Пятов, Пазухины… И чего, кажется, делить? Будто Гордей-то Евстратыч действительно немножко погордился перед сватовьями, ну, с этого и
пошло… А теперь сваты-то слышать об нас не хотят.
— Гордей Евстратыч собирается себе дом строить, — рассказывала Татьяна Власьевна, — да все еще ждет,
как жилка
пойдет. Сначала-то он старый-то, в котором теперь живем, хотел поправлять, только подумал-подумал и оставил. Не поправить его по-настоящему, отец Крискент. Да и то сказать, ведь сыновья женатые, детки у них; того и гляди, тесно покажется — вот он и думает новый домик поставить.
— Перестань врать-то… Чего тебе чуять-то?
Слава богу, что так все устроилось, будет старикам-то вздорить. Мне отца Крискента страсть
как жалко тогда было, когда тятенька его обидел…
Вообще все
шло как по маслу, и только в общем довольстве не принимал никакого участия один Зотушка, который в самый момент примирения Гордея Евстратыча с Нилом Поликарпычем перебрался совсем из пятовского дома под крылышко Агнеи Герасимовны, где и проживал все время.
— Ну, так я попрямее тебе скажу: жены Гордею Евстратычу недостает!.. Кабы была у него молодая жена, все
шло бы
как по маслу… Я и невесту себе присмотрел, только вот с тобой все хотел переговорить. Все сумлевался: может, думаю, стар для нее покажусь… А уж
как она мне по сердцу пришлась!.. Эх, на руках бы ее носил… озолотил бы… В шелку да в бархате стал бы водить.
— Бабушка Татьяна мне прямо тогда сказала, что она меня не благословляет… — пускала Феня в ход свой последний, самый сильный аргумент. — А я против ее воли не могу
идти, потому что считаю бабушку Татьяну второй матерью. Она худу не научит, Алена Евстратьевна. Недаром она вон
как разнемоглась с горя… Нет, нет, и не говорите лучше. Я и слышать ничего не хочу!
— Вот и проговорилась… Любая
пойдет, да еще с радостью, а Гордей Евстратыч никого не возьмет, потому что все эти любые-то на его золото будут льститься. А тебя-то он сызмальства знает, знает, что не за золото замуж будешь выходить… Добрая, говорит, Феня-то,
как ангел, ей-богу…
— Может, ты сумлеваешься насчет тятеньки? — спрашивал Гордей Евстратыч, стараясь по-своему объяснить раздумье Фени. — Так он не
пойдет супротив нас… Мы с ним старинные друзья-приятели… Эх, Феня, Феня!.. За одно твое словечко, всего за одно, да я бы, кажется, весь Белоглинский завод вверх ногами повернул… Ей-богу… Птичьего молока добуду, только скажи… а?.. А уж
как бы я тебя баловал да миловал… Э-эх!..
Накинув свою заячью шубейку, Нюша пешком побежала в пятовский дом. Через полчаса она вернулась вместе с Феней, которая
шла за ней, пошатываясь,
как после тяжелой болезни.
— Ну и
пойди туда. Чего корячишься? — говорил Шабалин, подхватывая Зотушку под руку. — Вот я тебе покажу,
как не принимаешь… Такой состав у меня есть, что рога в землю с двух рюмок.
Порфир Порфирыч ничего не ответил на это, а только повернулся и, пошатываясь,
пошел к двери. Татьяна Власьевна бросилась за ним и старалась удержать за фалды сюртука, о. Крискент загородил было двери, но был безмолвно устранен. Гордей Евстратыч догнал обиженного гостя уже на дворе; он
шел без шапки и верхнего пальто,
как сидел за столом, и никому не отвечал ни слова.
— Это-то верно, только необычное оно дело, Владимир Петрович… Даже
как будто маненько претит: нечистая денежка
идет.
— Уж так у них устроено, так устроено… — докладывала Маланья подозрительно слушавшей ее речи Татьяне Власьевне. — И сказать вам не умею
как!.. Вроде
как в церкви… Ей-богу! И дух у них с собой привезен. Своим глазом видела: каждое утро темная-то копейка возьмет какую-то штуку, надо полагать из золота, положит в нее угольков, а потом и поливает какою-то мазью. А от мази такой дух
идет, точно от росного ладана. И все-то у них есть, и все дорогое… Ровно и флигелек-то не наш!..
Только Гордей Евстратыч заикнется, а Владимир Петрович и
пошел писать, да ведь так все расскажет, что Гордей Евстратыч только глазами захлопает: у него в голове читает,
как по книге, да еще прибавит от себя всегда такое, что Гордей Евстратыч диву только дается,
как он сам-то раньше этого не догадался…
— Ну, бабушка Татьяна, говорите:
слава Богу! Все устроил… Завтра с Гордеем Евстратычем вместе поедем сначала к Колобовым, а потом к Савиным. Матрена Ильинишна кланяется вам и Агнея Герасимовна тоже… Старушки чуть меня не расцеловали и сейчас же к вам приедут,
как мы съездим к ним с визитом.
Как была, на босу ногу, Татьяна Власьевна
пошла к Аришиной каморке, захватив на всякий случай спичек; она никого не боялась и готова была вытащить Володьку за волосы.
— Ладно, ладно… Будет вам снох-то тиранить. Кто Володьку-то Пятова к Арише подвел? Кто Михалку наущал жену колотить? Кто спаивал Михалку? Это все ваших рук дело с Гордеем Евстратычем… Вишь,
как забили бабенку! Разве у добрых людей глаз нет… Дуняша, оболокайся!.. А то я сейчас в волость
пойду или станового приведу… Душу-то христианскую тоже не дадим губить.
Все это
пошло за бесценок,
как на всех аукционах.
И-идет старец по-о-о до-ро-о-оге-е!..
Черноризец до по широ-о-окой!..
Навстречу ему сам Господь Бог:
«О чем ты, старче, слезно плачешь?
Да и о чем ты возрыдаешь?» —
«
Как мне, старцу, жить да не плакать:
Одолели меня злые мысли...
— Нет, Зотушка, я замуж не
пойду. На других глядеть тяжело, не то что самой век маяться… Вон
какие ноне мужья-то
пошли, взять хоть Михалку с Архипом! Везде неправда, да обман, да обида… Бабенок жаль, а ребятишек вдвое.
— Спасибо, спасибо, что не забываешь нас, — благодарила Татьяна Власьевна, прибирая кульки, мешочки и бураки с разным припасом. — Наше дело куды
какое небогатое, хоть по миру
идти, так в ту же пору…
Ведь это прежде было так, что тот и человек, кто на службе или ремеслом
каким занимается, а нынче уж не то, нынче народ куда оборотистей
пошел.