Неточные совпадения
Да, никого
не осталось в живых,
только она одна, чтобы замаливать свои
и чужие грехи.
Да, были
и раньше случаи, засматривались на красавицу-молодку добрые молодцы, женатые
и холостые, красивые были,
только никому ничего
не досталось: вздохнет Татьяна Власьевна, опустит глаза в землю —
и только всего.
— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя
и перед мужем,
и перед людьми,
и перед Богом,
только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна, да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что скажешь мне, то
и буду делать.
«Вот бы
только Нюшу пристроить, — думала Татьяна Власьевна, поднимаясь в десятый раз к кирпичам. — Алексей у Пазухиных парень хороший, смиренный, да
и природа пазухинская по здешним местам
не последняя. Отец-то, Сила Андроныч, вон какой парень, под стать как раз нашему-то Гордею Евстратычу».
— Ох, нельзя, милушка! Ведь
только он едва успел выправиться, а как попадет к Шабалиным — непременно Вукол Логиныч его водкой поить станет. Уж это сколько разов бывало,
и не пересчитаешь!.. Лучше я Архипа спосылаю… По пути
и забежит, от Пятовых-то.
Нужно было ехать по Старой Кедровской улице, но Гордей Евстратыч повернул лошадь за угол
и поехал по Стекольной. Он
не хотел, чтобы Пазухины видели его. Точно так же объехал он рынок, чтобы
не встретиться с кем-нибудь из своих торговцев.
Только на плотине он попал как кур в ощип: прямо к нему навстречу катился в лакированных дрожках сам Вукол Логиныч.
В солнечный день вид на завод представлял собой довольно пеструю картину
и, пожалуй, красивую, если бы
не теснившийся со всех сторон лес
и подымавшиеся кругом лесистые горы, придававшие всей картине неприветливый траурный характер. Впрочем, так казалось
только посторонним людям, а белоглинцы, конечно,
не могли даже себе представить чего-нибудь лучше
и красивее Белоглинского завода. К таким людям принадлежал
и Гордей Брагин, бывавший
не только в Ирбите
и в Верхотурье, но
и в Нижнем.
А между тем полдневские мужики
не только существовали, но исправно каждое воскресенье являлись в Белоглинский завод, где менялись лошадьми, пьянствовали по кабакам
и даже кое-что покупали на рынке, конечно большею частью в долг.
—
Не надо объявлять настоящей жилки, Гордей Евстратыч… а как Шабалин делает… россыпью объяви… а в кварце, мол, золото попадается
только гнездами… это можно… на это
и закона нет… уж я это знаю… ну надо замазать рты левизорам да инженерам… под Шабалина подражай…
Гордей Евстратыч был бледен как полотно; он смотрел на отекшее лицо Маркушки страшными, дикими глазами, выжидая,
не вырвется ли еще какое-нибудь признание из этих посиневших
и растрескавшихся губ. Но Маркушка умолк
и лежал с закрытыми глазами как мертвый,
только тряпье на подмостках продолжало с хрипом подниматься неровными взмахами, точно под ним судорожно билась ослабевшими крыльями смертельно раненная птица.
Окся поощрительно улыбнулась оратору
и толкнула локтем другую женщину, которая была известна на приисках под именем Лапухи, сокращенное от Олимпиады; они очень любили друг друга, за исключением тех случаев, когда козловые ботинки
и кумачные платки настолько быстро охлаждали эту дружбу, что бедным женщинам ничего
не оставалось, как
только вцепиться друг в друга
и зубами
и ногтями
и с визгом кататься по земле до тех пор, пока чья-нибудь благодетельная рука
не отрезвляла их обеих хорошим подзатыльником или артистической встряской за волосы.
Около Лапухи жалось странное существо: на вид это была девочка лет двенадцати, еще с несложившимися, детскими формами, с угловатой спиной
и тонкими босыми ногами, но желтое усталое лицо с карими глазами смотрело
не по-детски откровенно, как смотрят
только отведавшие от древа познания добра
и зла.
Один Пестерь делался все мрачнее
и мрачнее, а когда бабы
не вытерпели
и заголосили какую-то безобразную пьяную песню, он,
не выпуская изо рта своей трубки с медной цепочкой, процедил
только одно слово: «У… язвы!..» Кто бы мог подумать, что этот свирепый субъект являлся самым живым источником козловых ботинок
и кумачных платков, в чем убедилась личным опытом даже Домашка, всего третьего дня получившая от Пестеря зеленые стеклянные бусы.
— Ах, мамычка, мамычка! Ну, ежели бы я
не поклялся Маркушке, — тогда что бы вышло? Умер бы он с своей жилкой или рассказал о ней кому-нибудь другому… Вон Вукол-то Логиныч уже прослышал о ней
и подсылал к Маркушке, да
только Маркушка
не захотел ему продавать.
— Уж это что говорить, милушка… Вукол-то
не стал бы молиться за него.
Только все-таки страшно…
И молитва там,
и милостыня,
и сорокоуст — все бы ничего, а как подумаю об золоте, точно что у меня оборвется. Вдруг-то страшно очень…
— А я вот что тебе скажу, милушка… Жили мы, благодарение Господу, в достатке, все у нас есть, люди нас
не обегают: чего еще нам нужно? Вот ты еще
только успел привезти эту жилку в дом, как сейчас
и начал вздорить… Разве это порядок? Мать я тебе или нет? Какие ты слова с матерью начал разговаривать? А все это от твоей жилки… Погляди-ко, ты остребенился на сватьев-то… Я своим умом так разумею, что твой Маркушка колдун,
и больше ничего. Осиновым колом его надо отмаливать, а
не сорокоустом…
Она чувствовала
только, что с ней самой творится что-то странное, точно она сама
не своя сделалась
и теряла всякую волю над собой.
Крискент никогда ничего
не говорил нового, а
только соглашался
и успокаивал уже одним своим видом.
— Ах, уж это вы даже совсем напрасно, Татьяна Власьевна: на золоте
не может быть никакого заклятья, потому что это плод земли, а Бог велел ей служить человеку на пользу… Вот она
и служит, Татьяна Власьевна!
Только каждому своя часть,
и всякий должен быть доволен своей частью… Да!..
Отец Крискент
только развел руками, что можно было истолковать как угодно. Но именно последние-то тирады батюшки, которые как будто клонились к тому, чтобы отказаться от жилки, собственно,
и убедили Татьяну Власьевну в необходимости «покориться неисповедимым судьбам Промысла», то есть в данном случае взять на себя Маркушкину жилку, пока Вукол Логиныч или кто другой
не перехватил ее.
Это был замечательно выдержанный, ровный
и сосредоточенный характер, умевший делать уступки
только для других, а
не для себя.
Как семьянин Гордей Евстратыч был безупречный человек; он ко всем относился одинаково ровно, судил
только после основательного рассмотрения проступка,
не любил дрязг
и ссор
и во всем прежде всего домогался спокойного порядка.
Только Шабалины продолжали упорно держаться древнего благочестия, несмотря на всевозможные внешние
и внутренние запинания, хотя
и не избегали благословенных церковников, как они называли единоверцев.
Быть в меру строгой
и в меру милостивой, уметь болеть чужими напастями
и не выдавать своих, выдерживать характер даже в микроскопических пустяках, вообще задавать твердый
и решительный тон
не только своему дому, но
и другим — это великая наука, которая вырабатывалась в раскольничьих семьях веками.
Делать нечего, Марфа Петровна рассказала все, что сама знала,
и даже испугалась, потому что совсем перетревожила старуху, которая во всем этом «неладно» видела
только одну свою ненаглядную Дунюшку, как бы ей чего
не сделали в чужом дому, при чужом роде-племени.
—
И вот попомните мое слово, Пелагея Миневна, — выкрикивала Марфа Петровна, страшно размахивая руками, — непременно все они возгордятся
и нас за соседей
не будут считать. Уж это верно! Потому как мы крестьянским товаром торгуем, а они золотом, — компанию будут водить
только с становым да с мировым…
Сила Андронович Пазухин был знаменитый человек в своем роде, хотя
и не из богатых; красавец, силач, краснобай — он был мастер на все руки
и был
не последним человеком в среде белоглинского купечества, даром что торговал
только крестьянским товаром.
— Молодец, если умел Сила Пазухина поучить… — говорил на другой день Сила Андроныч, подавая Ворону стакан водки из собственных рук. — Есть сноровка… молодец!..
Только под ребро никогда
не бей: порешишь грешным делом… Я-то ничего, а другому, пожиже,
и не дохнуть. Вон у тебя какие безмены.
Они спешились. В нескольких шагах от кедров, на небольшой поляне, затянутой молодым ельником, едва можно рассмотреть следы чьей-то работы, именно два поросших кустарником бугра, а между ними заваленное кустарником отверстие шахты. Издали его можно даже совсем
не заметить,
и только опытный глаз старателя сразу видел, в чем дело.
Именно, по горному уставу, во-первых, прежде чем разыскивать золото, требуется предварительное дозволение на разведки в такой-то местности, при таком-то составе разведочной партии; во-вторых, требуется заявка найденной россыпи по известной форме с записью в книги при полиции,
и, наконец, самое главное — позволяется частной золотопромышленности производить разведки
и эксплуатацию
только золота в россыпях, а
не жильного.
— А Лапшин, Порфир Порфирыч… ты
не гляди на него, что в десять-то лет трезвым часу
не бывал, — он все оборудует левой ногой… уж я знаю эту канитель… Эх, как бы я здоров-то был, Гордей Евстратыч, я бы тебя везде провел. Ну, да
и без меня пройдешь с золотом-то…
только одно помни: ни в чем
не перечь этим самым анжинерам, а то, как лягушку, раздавят…
Зотушка
только покачал своей птичьей головкой от умиления, — он был совсем пьян
и точно плыл в каком-то блаженном тумане. Везде было по колено море. Теперь он
не боялся больше ни грозной старухи, ни братца. «Наплевать… на все наплевать, — шептал он, делая такое движение руками, точно хотел вспорхнуть со стула. — Золото, жилка… плевать!.. Кругом шестнадцать вышло, вот тебе
и жилка… Ха-ха!.. А старуха-то, старуха-то как похаживает!» Закрыв рот ладонью, Зотушка хихикал с злорадством идиота.
Маркушка точно ожил с открытием прииска на Смородинке. Кашель меньше мучил его по ночам,
и даже отек начинал сходить, а на лице он почти совсем опал, оставив мешки сухой лоснившейся кожи.
Только одно продолжало мучить Маркушку: он никак
не мог подняться с своей постели, потому что сейчас же начиналась ломота в пояснице
и в ногах. Болезнь крепко держала его на одном месте.
Чтобы начать дело, Гордею Евстратычу пришлось затратить
не только весь свой наличный капитал, но
и перехватить деньжонок у Пятова Нила Поликарпыча.
Ссора брагинских невесток подлила масла в огонь: теперь Колобовы
и Савины
не только надулись на всю брагинскую семью, но разошлись
и между собой.
Против Брагиных из прежних знакомых
не были восстановлены
только Пятовы
и Пазухины, но, может быть, это была простая случайность, как многое другое на свете: стоило бросить малейший повод —
и Пазухины
и Пятовы точно так же восстали бы против Брагиных.
— Что вы это говорите, Татьяна Власьевна?.. У вас теперь
и замениться есть кем: две снохи в доме… Мастерицы-бабочки,
не откуда-нибудь взяты! Особенно Ариша-то… Ведь Агнея Герасимовна первая у нас затейница по всему Белоглинскому, ежели разобрать. Против нее разе
только у вас состряпают, а в других прочих домах далеко
не вплоть.
Это в диалектическом отношении был очень ловкий приступ,
и Татьяне Власьевне стоило
только сказать, что, мол, «Пелагея Миневна, вашему горю
и помочь можно: сын на возрасте, жените —
и заменушку в дом приведете…». Но важеватая старуха, конечно, ничего подобного
не высказала, потому что это было неприлично, — с какой стати она сама стала бы навязываться Пазухиным?..
— Это вы справедливо, Татьяна Власьевна… Точно, что наша Марфа Петровна целый дом ведет,
только ведь все-таки она чужой человек, ежели разобрать. Уж ей
не укажи ни в чем, а боже упаси, ежели поперешное слово сказать. Склалась,
только ее
и видел. К тем же Шабалиным уйдет, ей везде дорога.
Пелагея Миневна, накидывая в передней платок на голову, с соболезнованием покачала
только головой: очевидно, Татьяна Власьевна намекала на недоразумения с Савиными
и Колобовыми. Накидывая на плечи свою беличью шубейку, Пелагея Миневна чувствовала, как все у нее внутри точно похолодело, — наступил самый критический момент… Скажет что-нибудь Татьяна Власьевна или
не скажет? Когда гостья уже направилась к порогу, Татьяна Власьевна остановила ее вопросом...
Алена Евстратьевна даже
не подала руки Пелагее Миневне, а
только сухо ей поклонилась, как настоящая заправская барыня. Эта встреча разом разбила розовое настроение Пелагеи Миневны, у которой точно что оборвалось внутри… Гордячка была эта Алена Евстратьевна,
и никто ее
не любил, даже Татьяна Власьевна. Теперь Пелагея Миневна постояла-постояла, посмотрела, как въезжали во двор лошади, на которых приехала Алена Евстратьевна, а потом уныло поплелась домой.
Все наперерыв старались выразить свое уважение
не только Татьяне Власьевне, но
и Алене Евстратьевне. Даже неразговорчивый Липачек
и тот повторял каждое слово Плинтусова.
Здесь солнце
не в силах его достать
и может
только растопить лежавший на ветвях белый пушистый слой, превратив его в ледяные сосульки, которыми мохнатые зеленые лапы елей
и сосен были изувешаны, как брильянтовыми подвесками
и поднизями.
В конце этого психологического процесса Маркушка настолько сросся с своей идеей, что существовал
только ею
и для нее. Он это сам сознавал, хотя никому
не говорил ни слова. Удивление окружавших, что Маркушка так долго тянет, иногда даже смешило
и забавляло его,
и он смотрел на всех как на детей, которые
не в состоянии никогда понять его.
Кругом них мелькали в воде утопающие, к ним тянулись руки с мольбой о помощи, их звал последний крик отчаяния; но они думали
только о собственном спасении
и отталкивали цеплявшиеся за них руки, чтобы
не утонуть самим в бездонной глубине.
Только одна Нюша оставалась прежней Нюшей — развей горе веревочкой, — хотя
и приставала к бабушке с разговорами о платьях. Несмотря на размолвки отцов, Нюша
и Феня остались неразлучны по-прежнему
и частили одна к другой, благо свободного времени
не занимать стать. Эти молодые особы смотрели на совершившееся около них с своей точки зрения
и решительно
не понимали поведения стариков, которые расползлись в разные стороны, как окормленные бурой тараканы.
— Ох, Гордей Евстратыч, Гордей Евстратыч… Всякий лучше выбирает, да
только не всякому счастки выпадают. Может,
и мы
не по себе дерево ищем…
—
И я, братец, тоже больше
не могу… — с прежним смирением заявил Зотушка, поднимаясь с места. — Вы думаете, братец, что стали богаты, так вас
и лучше нет… Эх, братец, братец! Жили вы раньше, а
не корили меня такими словами. Ну, Господь вам судья… Я
и так уйду, сам… А
только одно еще скажу вам, братец!
Не губите вы себя
и других через это самое золото!.. Поглядите-ка кругом-то: всех разогнали, ни одного старого знакомого
не осталось. Теперь последних Пазухиных лишитесь.
— Ладно, ладно… Ты вот за Нюшей-то смотри, чего-то больно она у тебя хмурится, да
и за невестками тоже. Мужик если
и согрешит, так грех на улице оставит, а баба все домой принесет. На той неделе мне сказывали, что Володька Пятов повадился в нашу лавку ходить, когда Ариша торгует… Может, зря болтают
только, — бабенки молоденькие. А я за ребятами в два глаза смотрю, они у меня
и воды
не замутят.
Приисковые рабочие очень любили Володьку Пятова, потому что он последнюю копейку умел поставить ребром
и обходился со всеми запанибрата.
Только пьяный он начинал крепко безобразничать
и успокаивался
не иначе как связанный веревками по рукам
и ногам. Михалко
и Архип завидовали пиджакам Володьки, его прокрахмаленным сорочкам
и особенно его свободному разговору
и смелости, с какой он держал себя везде. Особенно Архип увлекался им
и старался во всем копировать своего приятеля, даже в походке.