Неточные совпадения
Окся поощрительно улыбнулась оратору и толкнула локтем другую женщину, которая
была известна на приисках под именем Лапухи, сокращенное от Олимпиады; они очень любили друг друга, за исключением тех случаев, когда козловые ботинки и кумачные платки настолько быстро охлаждали эту дружбу, что бедным женщинам ничего не оставалось, как только вцепиться друг
в друга и зубами и ногтями и с визгом кататься по земле до тех пор, пока чья-нибудь благодетельная
рука не отрезвляла их обеих хорошим подзатыльником или артистической встряской за волосы.
Домашка
выпила налитый стаканчик и кокетливо вытерла свои детские губы худой голой
рукой с грязным локтем, выглядывавшим
в прореху заношенной ситцевой рубахи.
Он выходил
в Гнилой переулок, как мы уже знаем из предыдущего, и от брагинского дома до него
было рукой подать.
Отец Крискент только развел
руками, что можно
было истолковать как угодно. Но именно последние-то тирады батюшки, которые как будто клонились к тому, чтобы отказаться от жилки, собственно, и убедили Татьяну Власьевну
в необходимости «покориться неисповедимым судьбам Промысла», то
есть в данном случае взять на себя Маркушкину жилку, пока Вукол Логиныч или кто другой не перехватил ее.
Вместо настоящего дела Зотушка научился разным художествам: отлично стряпал пряники, еще лучше умел гонять голубей, знал секреты разных мазей, имел вообще легкую
руку на скота, почему и заведовал всей домашней скотиной, когда
был «
в себе», обладал искусством ругаться с стряпкой Маланьей по целым дням и т. д., и т. д.
Сила Андронович Пазухин
был знаменитый человек
в своем роде, хотя и не из богатых; красавец, силач, краснобай — он
был мастер на все
руки и
был не последним человеком
в среде белоглинского купечества, даром что торговал только крестьянским товаром.
Маркушка, добывая золото, сделал небольшой забой, то
есть боковую шахту; но, очевидно, работа здесь шла только между прочим, тайком от других старателей, с одним кайлом
в руках, как мыши выгрызают
в погребах ковриги хлеба.
Передохнул Брагин денек
в Сосногорске; дальше проживаться даром
было нечего, а домой возвращаться с пустыми
руками было совестно, — он решил ехать вслед за Лапшиным, чтобы перехватить его где-нибудь на дороге, благо к Верхотурью
было ехать
в свою же сторону, хотя и другими дорогами.
Сначала все
пили шампанское, потом сели играть
в стуколку, потом обедали, потом Варвара Тихоновна с гитарой
в руках пела цыганские песни, а Липачек и Порфир Порфирыч плясали вприсядку.
К подъезду
были поданы две тройки, и вся пьяная компания отправилась на них
в брагинский дом. Гордей Евстратыч ехал на своих пошевенках; на свежем воздухе он еще сильнее опьянел и точно весь распустился. Архип никогда еще не видал отца
в таком виде и легонько поддерживал его одной
рукой.
Зотушка только покачал своей птичьей головкой от умиления, — он
был совсем пьян и точно плыл
в каком-то блаженном тумане. Везде
было по колено море. Теперь он не боялся больше ни грозной старухи, ни братца. «Наплевать… на все наплевать, — шептал он, делая такое движение
руками, точно хотел вспорхнуть со стула. — Золото, жилка… плевать!.. Кругом шестнадцать вышло, вот тебе и жилка… Ха-ха!.. А старуха-то, старуха-то как похаживает!» Закрыв рот ладонью, Зотушка хихикал с злорадством идиота.
Старуха
была так огорчена сегодняшним днем, что даже не могла сердиться на болтовню Нюши, которая забавлялась, как котенок около затопленной печки. Михалко и Архип продежурили всю ночь на кухне
в ожидании тятенькиных приказаний. Пьяный Зотушка распевал, приложивши
руку к щеке, раскольничий стих...
Маркушка
был слишком реалист, чтобы усвоить себе отвлеченные богословские понятия; между тем он считал себя очень грешным человеком, значит, там, вверху,
в надзвездном мире ожидала его карающая беспощадная
рука, которая воздает сторицей за все земные неправды.
Марфа Петровна видела, как приехала Алена Евстратьевна, и все поняла без объяснений: случай вышел не
в руку; ну да все под Богом ходим, не век же
будет жить
в Белоглинском эта гордячка.
Муж Алены Евстратьевны хотя и занимался подрядами и числился во второй гильдии, но, попав
в земские гласные, перевел себя совсем на господскую
руку, то
есть он
в этом случае, как миллионы других мужей, только плясал под дудку своей жены, которая всегда
была записной модницей.
— Мало ли чего прежде-то
было, мамынька… Дураками мы жили, вот что! Надо за ум взяться… Ты вот за снохами-то присматривай: товару
в лавке много, пожалуй, между
рук не ушел бы!
Песня
была веселая, и Кайло грузно отплясывал под пение Пестеря, шлепая своими грязными лаптями. Маркушка хрипел и задыхался и слышал
в этой дикой песне последний вал поднимавшейся воды, которая каждую минуту готова
была захлестнуть его.
В ужасе он хватался
рукой за стену и бессмысленно смотрел на приседавшего Кайло. И Кайло, и Пестерь, и Окся с Лапухой, и Брагин — все это
были пенившиеся валы бесконечной широкой реки…
— Да и гости такие, что нам носу нельзя показать, и баушка запирает нас всех на ключ
в свою комнату. Вот тебе и гости… Недавно Порфир Порфирыч
был с каким-то горным инженером, ну,
пили, конечно, а потом как инженер-то принялся по всем комнатам на
руках ходить!.. Чистой театр… Ей-богу! Потом какого-то адвоката привозили из городу, тоже Порфир Порфирыч, так тово уж прямо на
руках вынесли из повозки, да и после добудиться не могли: так сонного и уволокли опять
в повозку.
В комнате Фени действительно весь пол
был обложен полосами разного полотна, а она сама ползала по нему на коленях с выкройкой
в одной
руке и с ножницами
в другой. Зотушка полюбовался на молодую хозяйку, положил свою котомку
в уголок, снял сапоги и тоже примостился к разложенному полотну.
Через час, когда чаи
были кончены и Зотушка далее пропустил для храбрости маленькую, он ползал по полотну вместе с барышней Феней, с мотком ниток на шее и с выкройкой
в зубах. Когда засветили огонь, Зотушка сидел посреди пола с работой
в руках и тихо мурлыкал свой «стих».
— Ну, Нюша,
будет дурить, — говорил ей Гордей Евстратыч под веселую
руку. — Хочу тебя уважить: как поеду
в город — заказывай себе шелковое платье с хвостом… Как дамы носят.
Ариша набросила свой ситцевый сарафан, накинула шаль на голову и со страхом переступила порог горницы Гордея Евстратыча.
В своем смущении, с тревожно смотревшими большими глазами, она особенно
была хороша сегодня. Высокий рост и красивое здоровое сложение делали ее настоящей красавицей. Гордей Евстратыч ждал ее, ходя по комнате с заложенными за спину
руками.
— Я еще у тебя, Феня,
в долгу, — говорил Гордей Евстратыч, удерживая на прощанье
в своей
руке руку Фени. — Знаешь за что? Если ты не знаешь, так я знаю… Погоди, живы
будем,
в долгу у тебя не останемся. Добрая у тебя душа, вот за что я тебя и люблю. Заглядывай к нам-то чаще, а то моя Нюша совсем крылышки опустила.
Феня немного смутилась и, ощипывая платок, который держала
в руках, вопросительно подняла свое лицо на Гордея Евстратыча. Это девичье лицо с ясными чистыми глазами
было чудно хорошо теперь своим колеблющимся выражением:
в нем точно переливалась какая-то сила. Гордей Евстратыч улыбнулся, и Фене показалось, что он нехорошо как-то улыбнулся… Но время
было дорого, и, после минутного колебания, она проговорила...
— Ну, так я попрямее тебе скажу: жены Гордею Евстратычу недостает!.. Кабы
была у него молодая жена, все шло бы как по маслу… Я и невесту себе присмотрел, только вот с тобой все хотел переговорить. Все сумлевался: может, думаю, стар для нее покажусь… А уж как она мне по сердцу пришлась!.. Эх, на
руках бы ее носил… озолотил бы…
В шелку да
в бархате стал бы водить.
Эта патетическая сцена
была прервана шагами
в соседней комнате: Алена Евстратьевна отыскивала хозяйку по всем комнатам. На правах женщины она прямо вошла
в комнату Фени и застала как раз тот момент, когда Гордей Евстратыч поднимался с полу. Феня закрыла лицо
руками и горько заплакала.
—
В том-то и дело, что не глупости, Феня… Ты теперь только то посуди, что
в брагинском доме
в этот год делалось, а потом-то что
будет? Дальше-то и подумать страшно… Легко тебе
будет смотреть, как брагинская семья
будет делиться: старики врозь, сыновья врозь, снохи врозь. Нюшу столкают с
рук за первого прощелыгу. Не они первые, не они последние. Думаешь, даром Гордей-то Евстратыч за тобой на коленях ползал да слезами обливался? Я ведь все видела тогда… Не бери на свою душу греха!..
Однажды под вечер, когда Татьяна Власьевна
в постели
пила чай, а Нюша сидела около нее на низенькой скамеечке,
в комнату вошел Гордей Евстратыч. Взглянув на лицо сына, старуха выпустила из
рук блюдечко и облилась горячим чаем; она почувствовала разом, что «милушка» не с добром к ней пришел. И вид у него
был какой-то такой совсем особенный… Во время болезни Гордей Евстратыч заходил проведать больную мать раза два, и то на минуту. Нюша догадалась, что она здесь лишняя, и вышла.
Обиженная и огорченная Алена Евстратьевна принуждена
была на скорую
руку сложить свои модные наряды
в чемоданы и отправиться
в Верхотурье, обозвав братца на прощанье дураком. Старуха не хотела даже проститься с ней. Отец Крискент проникновенно понял то, что Гордей Евстратыч боялся высказать ему прямо, и, с своей обычной прозорливостью, сам не заглядывал больше
в брагинский дом.
Больная видела себя уже женой этого золотого Гордея Евстратыча и сама постепенно превращалась тоже
в золотую: и
руки и ноги у ней
были настоящие золотые и такие тяжелые, что она не могла ими пошевелить.
Зотушка наклонился к
руке Фени, и на эту горячую
руку посыпались из его глаз крупные слезы… Вот почему он так любил эту барышню Феню и она тоже любила его!.. Вот почему он сердцем слышал сгущавшуюся над ее головой грозу, когда говорил, что ей вместе с бабушкой Татьяной
будут большие слезы… А Феню точно облегчило невольно сделанное признание. Она дольше обыкновенного осталась
в сознании и ласкала своего дядю, как ушибившегося ребенка.
— Ну и пойди туда. Чего корячишься? — говорил Шабалин, подхватывая Зотушку под
руку. — Вот я тебе покажу, как не принимаешь… Такой состав у меня
есть, что рога
в землю с двух рюмок.
Раз Гордей Евстратыч заехал
в лавку навеселе; он обедал у Шабалина. Дело
было под вечер, и
в лавке, кроме Ариши, ни души. Она опять почувствовала на себе ласковый взгляд старика и старалась держаться от него подальше. Но эта невинная хитрость только подлила масла
в огонь. Когда Ариша нагнулась к выручке, чтобы достать портмоне с деньгами, Гордей Евстратыч крепко обнял ее за талию и долго не выпускал из
рук, забавляясь, как она барахталась и выбивалась.
Работы
были прекращены, контора опечатана, рабочие и служащие распущены по домам, и это как раз
в самый развал летней работы,
в первых числах мая. Удар
был страшный, и, конечно, он
был нанесен опытной
рукой Порфира Порфирыча.
Вернуться домой с пустыми
руками Гордею Евстратычу
было тошнехонько, и он проживался
в городе целый месяц.
«Черт его знает, может
быть, какой-нибудь жулябия… — подумал Брагин, перевертывая
в руках атласную карточку. — Наслышался, что у Брагина деньги еще остались
в кармане, — вот и подсыпается мелким бесом».
Нужно сказать, что…ская губерния
была по части винной забрана
в сильные
руки одной могучей кучки виннозаводчиков, которые вершили все дела по-своему.
В его
руках были сосредоточены тысячи невидимых нитей, которыми
было опутано все кругом, а он сидел
в своей паутине и блаженствовал, как присосавшаяся пиявка.
Расходившийся старик колотил кулаками
в стену брагинского дома и плевал
в окна, но там все
было тихо, точно все вымерли. Гордей Евстратыч лежал на своей кровати и вздрагивал при каждом вскрикивании неистовствовавшего свата. Если бы теперь попалась ему под
руку Ариша, он ее задушил бы, как котенка.
— Ладно, ладно…
Будет вам снох-то тиранить. Кто Володьку-то Пятова к Арише подвел? Кто Михалку наущал жену колотить? Кто
спаивал Михалку? Это все ваших
рук дело с Гордеем Евстратычем… Вишь, как забили бабенку! Разве у добрых людей глаз нет… Дуняша, оболокайся!.. А то я сейчас
в волость пойду или станового приведу… Душу-то христианскую тоже не дадим губить.
Нюша с рыданиями повалилась на свою постель, обхватив обеими
руками сунутые ей бабушкой скатерти. Но это молодое горе не
в состоянии
было тронуть Татьяны Власьевны, и старуха уверенно проговорила...
В открытые сундуки, как на пожаре, без всякого порядка укладывалось теперь все, что попадало под
руку: столовое белье, чайная посуда, серебро и даже лампы, которые Гордей Евстратыч недавно привез из города. Скоро сундуки
были полны, но Татьяна Власьевна заталкивала под отдувавшуюся крышку еще снятые с мебели чехлы и заставляла Нюшу давить крышку коленкой и садиться на нее.
Жажда легкой наживы слила всех женщин
в одно громадное целое, жадно глядевшее сотнями горевших глаз и протягивавшее к прилавку сотни хватавших
рук, точно это
было какое мифическое животное, разрывавшее брагинскую лавку на части.
Косяков уже шагал по двору. Ночь
была светлая, и Косяков боязливо оглядывался
в сторону дома, точно боялся какой засады. Вот и знакомый старый ларь. Сняв осторожно замок и накладку, Косяков еще раз оглянулся кругом и по пояс опустился
в глубокий ларь, где долго шарил
руками в овсе, прежде чем ущупал заветный узелок. Достав узелок из ларя, Косяков вернулся с ним
в Зотушкин флигелек, проверил там деньги и передал Зотушке ту самую жилку, которую когда-то привез Михалко из Полдневской от Маркушки.