Неточные совпадения
Вот те мысли, которые мучительно повертывались клубком в голове Татьяны Власьевны, когда она семидесятилетней старухой таскала кирпичи на строившуюся церковь. Этот подвиг был
только приготовлением к более трудному делу, о котором Татьяна Власьевна думала в течение последних сорока лет, это — путешествие в Иерусалим и по другим святым местам. Теперь задерживала одна Нюша, которая, того гляди, выскочит замуж, — благо и женишок есть на примете.
«
Вот бы
только Нюшу пристроить, — думала Татьяна Власьевна, поднимаясь в десятый раз к кирпичам. — Алексей у Пазухиных парень хороший, смиренный, да и природа пазухинская по здешним местам не последняя. Отец-то, Сила Андроныч, вон какой парень, под стать как раз нашему-то Гордею Евстратычу».
— Ведь пятнадцать лет ее берег, Гордей Евстратыч… да… пуще глазу своего берег… Ну, да что об этом толковать!..
Вот что я тебе скажу… Человека я порешил… штегеря, давно это было…
Вот он, штегерь-то, и стоит теперь над моей душой… да… думал отмолить, а тут смерть пришла… ну, я тебя и вспомнил… Видел жилку? Но богачество… озолочу тебя,
только по гроб своей жизни отмаливай мой грех… и старуху свою заставь… в скиты посылай…
— А я
вот что тебе скажу, милушка… Жили мы, благодарение Господу, в достатке, все у нас есть, люди нас не обегают: чего еще нам нужно?
Вот ты еще
только успел привезти эту жилку в дом, как сейчас и начал вздорить… Разве это порядок? Мать я тебе или нет? Какие ты слова с матерью начал разговаривать? А все это от твоей жилки… Погляди-ко, ты остребенился на сватьев-то… Я своим умом так разумею, что твой Маркушка колдун, и больше ничего. Осиновым колом его надо отмаливать, а не сорокоустом…
— Ах, уж это вы даже совсем напрасно, Татьяна Власьевна: на золоте не может быть никакого заклятья, потому что это плод земли, а Бог велел ей служить человеку на пользу…
Вот она и служит, Татьяна Власьевна!
Только каждому своя часть, и всякий должен быть доволен своей частью… Да!..
Только вот характером Архип издался ни в мать, ни в отца, ни в бабушку, а как-то был сам по себе: все ему нипочем, везде по колено море.
— И
вот попомните мое слово, Пелагея Миневна, — выкрикивала Марфа Петровна, страшно размахивая руками, — непременно все они возгордятся и нас за соседей не будут считать. Уж это верно! Потому как мы крестьянским товаром торгуем, а они золотом, — компанию будут водить
только с становым да с мировым…
— А бабушка-то?.. Да она тебе все глаза выцарапает, а меня на поклоны поставит.
Вот тебе и на саночках прокатиться… Уж и жисть
только наша!
Вот Феня Пятова хоть на ярмарку съездила в Ирбит, а мы все сиди да посиди…
Только ведь нашему брату и погулять что в девках; а тут
вот погуляй, как цепная собака. Хоть бы ты меня увез, Алешка, что ли… Ей-богу! Устроили бы свадьбу-самокрутку, и вся тут. В Шабалинских скитах старики кого угодно сводом свенчают.
— Так
вот ты где поживаешь, Гордей Евстратыч! — заплетавшимся языком говорил Порфир Порфирыч. — Ничего, славный домик… Лучше, чем у меня в Сосногорском.
Только вот печка очень велика…
Зотушка
только покачал своей птичьей головкой от умиления, — он был совсем пьян и точно плыл в каком-то блаженном тумане. Везде было по колено море. Теперь он не боялся больше ни грозной старухи, ни братца. «Наплевать… на все наплевать, — шептал он, делая такое движение руками, точно хотел вспорхнуть со стула. — Золото, жилка… плевать!.. Кругом шестнадцать вышло,
вот тебе и жилка… Ха-ха!.. А старуха-то, старуха-то как похаживает!» Закрыв рот ладонью, Зотушка хихикал с злорадством идиота.
—
Только вот эта твоя печь — нож мне вострый, — говорила Татьяна Власьевна, протирая глаза от дыма.
—
Вот что, Марк, — заговорила серьезно Татьяна Власьевна, — все я думаю: отчего ты отказал свою жилку Гордею Евстратычу, а не кому другому?.. Разве мало стало народу хоть у нас на Белоглинском заводе или в других прочих местах? Все меня сумление берет…
Только ты уж по совести расскажи…
— Милости просим, милости просим.
Только вот Гордея Евстратыча нет дома: еще не приехал с прииска…
Из старых друзей остались
только о. Крискент да Пазухины…
Вот тебе и бабушкины именины, — нечего сказать, отпраздновали!..
— Ладно, ладно… Ты
вот за Нюшей-то смотри, чего-то больно она у тебя хмурится, да и за невестками тоже. Мужик если и согрешит, так грех на улице оставит, а баба все домой принесет. На той неделе мне сказывали, что Володька Пятов повадился в нашу лавку ходить, когда Ариша торгует… Может, зря болтают
только, — бабенки молоденькие. А я за ребятами в два глаза смотрю, они у меня и воды не замутят.
— Чего вам смотреть на старика-то, — говорил Пятов своим новым приятелям, — он в город закатится — там твори чего хочешь, а вы здесь киснете на прииске, как старые девки… Я вам такую про него штуку скажу, что
только ахнете: любовницу себе завел…
Вот сейчас провалиться — правда!.. Мне Варька шабалинская сама сказывала. Я ведь к ней постоянно хожу, когда Вукола дома нет…
—
Вот Агнея-то Герасимова все и ходила в лавку к Арише, да и надувала ей в уши… Да.
Только всего она Арише не сказала, чего промежду себя дома-то разговаривают. О чем бишь я хотела вам рассказывать-то?..
— Ну, Ариша, так
вот в чем дело-то, — заговорил Гордей Евстратыч, тяжело переводя дух. — Мамынька мне все рассказала, что у нас делается в дому. Ежели бы раньше не таили ничего, тогда бы ничего и не было… Так ведь?
Вот я с тобой и хочу поговорить, потому как я тебя всегда любил… Да-а. Одно тебе скажу: никого ты не слушай, окромя меня, и все будет лучше писаного. А что там про мужа болтают — все это вздор… Напрасно
только расстраивают.
— Гордей Евстратыч собирается себе дом строить, — рассказывала Татьяна Власьевна, — да все еще ждет, как жилка пойдет. Сначала-то он старый-то, в котором теперь живем, хотел поправлять,
только подумал-подумал и оставил. Не поправить его по-настоящему, отец Крискент. Да и то сказать, ведь сыновья женатые, детки у них; того и гляди, тесно покажется —
вот он и думает новый домик поставить.
— Эх, барышня, барышня… Чужая душа потемки, барышня, а
только неспроста сестричка прилетала. Грешный человек — не люблю ее:
вот тебя люблю, а ее нет. Душа не лежит к человеку, голубушка Фенюшка…
Только вот ты-то как сказала мне, так я и вижу все, как на ладонке, что и где неладно…
— Ну, так я попрямее тебе скажу: жены Гордею Евстратычу недостает!.. Кабы была у него молодая жена, все шло бы как по маслу… Я и невесту себе присмотрел,
только вот с тобой все хотел переговорить. Все сумлевался: может, думаю, стар для нее покажусь… А уж как она мне по сердцу пришлась!.. Эх, на руках бы ее носил… озолотил бы… В шелку да в бархате стал бы водить.
— Ну, думай, думай…
Только по-хорошему думай! Да
вот этот гостинец для начала прими, с ним легче, может, будет думать-то…
— И мы от добрых-то людей не в угол рожей, Вукол Логиныч, — обижался Брагин. — Милости просим, господа…
Только не обессудьте на нашей простоте: живем просто, можно сказать, без всякого понятия. Разве
вот дом поставим, тогда уже другие-то порядки заведем… Порфир Порфирыч, пожалуйте!
— Да разве мы их съедим? — объяснил Плинтусов. — Ах, боже мой!.. За кого же вы в таком случае нас принимаете? Надеюсь, за порядочных людей…
Вот и отец Крискент
только что сейчас говорил мне, что не любит обедать в одной холостой компании и что это даже грешно.
— У меня под надзором девятьсот приисков, милочка, и ежели я буду всякому золотопромышленнику уступать, так меня Бог камнем убьет, да!.. Дело твое я знаю досконально и могу сказать
только то, что не хлопочи понапрасну.
Вот и все!.. Взяток никому не давай — даром последние деньги издержишь, потому что пролитого не воротишь.
— И мы в своей темноте то же думаем,
только вот деньги-то добывать плохо умеем… с понятием надо жить на свете, по всей форме. А как вы насчет дельца-то, Владимир Петрович?
Гордей Евстратыч не стал спорить, а
только махнул рукой: дескать, погоди, мамынька,
вот сама увидишь.
— Ага… Так. А я вам скажу, что эта девушка Марфа Петровна, вероятно, страшная сплетница, она вас и рассорила окончательно: вам наговорит про Колобовых да про Савиных с три короба, а им про вас.
Вот сыр-бор и загорелся. Да уж вы
только позвольте мне…
— Оно конечно, мамынька;
только вот денег-то больно много ухлопали мы: так и плывут…
Швейцар в передней и приличная обстановка приемной произвели успокаивающее впечатление на Гордея Евстратыча, а когда вышел сам Спорцевадзе с своими желтыми глазами — он даже улыбнулся и подумал про себя: «
Вот мы этого желтоглазого и напустим на кровопийцу…» Пока Брагин, сбиваясь и путаясь, передавал сущность своего дела, адвокат небрежно чистил свои длинные розовые ногти и
только изредка взглядывал на клиента, а когда тот кончил, он коротко спросил...
— Известная вещь: деньги у старухи, вон она как пришипилась. Ежели бы я до нее имел касательство, так небось все бы отдала. Знаем мы, какая такая ихняя бедность! Побогаче нас будут… Спасенная-то душа не глупее нас с вами, хоть кого проведет.
Только понапрасну она деньги сгноит,
вот чего жаль.
— Какое такое дело у вас может быть, прохвосты вы этакие! — закричала Татьяна Власьевна. — Да я вас в три шеи отсюдова.
Вот позову Маланью да кочергой как примусь обихаживать,
только щепы полетят.
«Наверно, об деньгах наслышалась —
вот и пригнала, не пронюхает ли что на свою долю, — соображала Татьяна Власьевна, наблюдая свою модницу. —
Только это уж вы, Алена Евстратьевна, даже совсем напрасно беспокоились…»
— Всем деревни не выбрать, маменька, а Павел Митрич об нас с вами не заплачет: посмотрит невесту и уедет. Ему
только рукой повести — как галок налетит. Как знаете, я не навязываю вам жениха, а
только мне Нюши-то жаль… Это от сытости да от достатков женихов разбирают. Может, у вас где-нибудь припрятаны деньги,
вот вы и ломаетесь надо мной.
— Ну, в этом ларе, в овсе, и ищи узелок… в правом углу…
Только вот что: мне твоих денег не надо, а ты мне отдай камешек, который лежит тут же с деньгами…
только и всего…