Неточные совпадения
— О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать… Да, да… Когда-то, давно-давно, Виталий Прозоров не
только декламировал вам чужие стихи, но
и сам парил для вас. Ха-ха… Получается даже каламбур: парил
и парил. Так-с…
Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь… мы катались по озеру вдвоем… Как теперь вижу
все: пахло сиренями, где-то заливался соловей! вы были молоды, полны сил,
и судеб повинуясь закону…
Тысячи безделушек валялись кругом без всякой цели
и порядка, единственно потому
только, что их так бросили или забыли: японские коробки
и лакированные ящички, несколько китайских фарфоровых ваз, пустые бонбоньерки, те специально дамские безделушки, которыми Париж наводняет
все магазины, футляры всевозможной величины, формы
и назначения, флаконы с духами, целый арсенал принадлежностей косметики
и т. д.
Известие о приезде Лаптева молнией облетело не
только Кукарекни, но
и все остальные заводы.
— Да так… Скажу вам на ушко, что
всю эту штуку я придумал —
и только! Ха-ха!.. Пусть их поворочают мозгами…
— Вы, конечно, знаете, какую борьбу ведет земство с заводоуправлением вот уже который год, — торопливо заговорил Тетюев. — Приезд Лаптева в этом случае имеет для нас
только то значение, что мы окончательно выясним наши взаимные отношения. Чтобы нанести противнику окончательное поражение, прежде
всего необходимо понять его планы. Мы так
и сделаем. Я поклялся сломить заводоуправление в его нынешнем составе
и добьюсь своей цели.
Жена Прозорова скоро разглядела своего мужа
и мирилась с своей мудреной долей
только ради детей. Мужа она уважала как пассивно-честного человека, но в его уме разочаровалась окончательно. Так они жили год за годом с скрытым недовольством друг против друга, связанные привычкой
и детьми. Вероятно, они так дотянули бы до естественной развязки, какая необходимо наступает для всякого, но, к несчастью их обоих, выпал новый случай, который перевернул
все вверх дном.
Это были самые странные отношения, какие
только можно себе представить: Раиса Павловна ненавидела Прозорова
и всюду тащила его за собой, заставляя опускаться
все ниже
и ниже.
Насколько громадное значение имел Кукарский завод, достаточно сказать
только то, что во
всех заводах, вместе с селами, деревнями
и «половинками», считалось до пятидесяти тысяч рабочего населения.
Но центр тяжести
всей уставной грамоты заключался в том, что уставная грамота касалась
только мастеровых
и давала им известные условные гарантии
только на том условии, если они будут работать на заводах.
Благодаря проекту Родиона Антоныча кукарское заводоуправление брало не
только со
всех посторонних, но даже со своих собственных мастеровых за пользование казенной землей в свою выгоду очень почтительный оброк — пятьдесят копеек
и дороже за каждую десятину.
Как! когда заводы на Урале в течение двух веков пользовались неизменным покровительством государства, которое поддерживало их постоянными субсидиями, гарантиями
и высокими тарифами; когда заводчикам задаром были отданы миллионы десятин на Урале с лесами, водами
и всякими минеральными сокровищами,
только насаждай отечественную горную промышленность; когда на Урале во имя тех же интересов горных заводов не могли существовать никакие огнедействующие заведения,
и уральское железо должно совершать прогулку во внутреннюю Россию, чтобы оттуда вернуться опять на Урал в виде павловских железных
и стальных изделий,
и хромистый железняк, чтобы превратиться в краску, отправлялся в Англию, — когда
все это творилось, конечно, притязания какого-то паршивого земства, которое ни с того ни с сего принялось обкладывать заводы налогами, эти притязания просто были смешны.
— А Прейн? — отвечала удивленная Раиса Павловна, — Ах, как вы просты, чтобы не сказать больше… Неужели вы думаете, что Прейн привезет Лаптева в пустые комнаты? Будьте уверены, что
все предусмотрено
и устроено, а нам нужно позаботиться
только о том, что будет зависеть от нас. Во-первых, скажите Майзелю относительно охоты… Это главное. Думаете, Лаптев будет заниматься здесь нашими делами? Ха-ха… Да он умрет со скуки на третьи сутки.
Старик на время забывал о своих недостатках: при ослепительном блеске добела раскаленного железа он отчетливо различал подробности совершавшейся работы
и лица
всех рабочих; при грохоте вертевшихся колес
и стучавших чугунных валов говорить можно было,
только напрягая
все свои голосовые средства,
и Горемыкин слышал каждое слово.
Вообще Горемыкин жил полной, осмысленной жизнью
только на фабрике, где чувствовал себя, как
и все другие люди, но за стенами этой фабрики он сейчас же превращался в слепого
и глухого старика, который сам тяготился своим существованием.
— Я уверен, — говорил Горемыкин жене, — что Евгению Константинычу стоит
только взглянуть на наши заводы,
и все Тетюевы будут бессильны.
Амалия Карловна ждала поддержки со стороны присутствовавших единомышленников, но те предпочитали соблюдать полнейший нейтралитет, как это
и приличествует посторонним людям. Этого было достаточно, чтобы Амалия Карловна с быстротой пушечного ядра вылетела в переднюю, откуда доносились
только ее отчаянные вопли: «Я знаю
все…
все!.. Вас
всех отсюда метлой выгонят…
всех!..»
Сам хитроумный
и на
все оборотистый Родион Антоныч решительно ничем не мог помочь Раисе Павловне
и только нагонял на нее тоску своими бесконечными охами
и вздохами.
Приживалки, которых Прозоров называл «галками», бесцельно слонялись по
всему дому, как осенние мухи по стеклу, или меланхолически гуляли по саду. Делать им было решительно нечего,
и единственным развлечением являлся
только m-r Половинкин, который держал себя с «галками» настоящим денди.
— Я не понимаю
только одного, ведь Луша выходит за Яшу Кормилицына, давно
всем известно,
и сама же Раиса Павловна об этом так хлопотала.
— О, это
все равно… — с улыбкой проговорил молодой человек, глядя на кисло сморщившуюся физиономию Родиона Антоныча своими ясными, голубыми, славянскими глазами. — Мне крошечную комнатку —
и только.
Поляк взъерошил свою красивую русую бородку, передернул широкими плечами
и красиво зашагал по двору за торопливо семенившим Родионом Антонычем. Дормез покатился за ними, давя хрустевший под колесами речной хрящ, которым был усыпан
весь двор,
и остановился в следующем, где в сиренях
и акациях кокетливо прятался
только что выбеленный флигелек в три окна.
Значит, что захочет Нина Леонтьевна, ей стоит
только передать Братковскому, тот — своей сестре, а эта
все и перевернет в барине вверх дном.
М-lle Эмма сразу поняла, что творилось с Аннинькой,
и только покачала головой. Разве для такой «галки», как Аннинька, первая любовь могла принести что-нибудь, кроме несчастья? Да еще любовь к какому-то лупоглазому прощелыге, который, может быть, уж женат. М-lle Эмма была очень рассудительная особа
и всего больше на свете дорожила собственным покоем.
И к чему, подумаешь, эти дурацкие восторги: увидала красивого парня
и распустила слюни.
Даже самые трусливые, в том числе Родион Антоныч, настолько были утомлены этим тянувшим душу чувством, что, кажется, уже ничего не боялись
и желали
только одного, чтобы
все это поскорее разрешилось в ту или другую сторону.
Во двор господского дома пускались
только избранные: депутации от
всех волостей, заслуженные мастеровые в дареных господских кафтанах, обшитых позументом, служащие, рыженький священник с причтом
и т. д.
Выбраться из толпы, которая была слишком наэлектризована этой торжественной минутой, было не так-то легко,
и только при помощи казаков
и личном усердии станового
и исправника Лаптева наконец освободили от сыпавшихся на него со
всех сторон знаков участия. Пришлось пробираться до экипажа через живую стену.
Аннинька во
всей этой суматохе видела
только одного человека,
и этот человек, был, конечно, Гуго Братковский; m-lle Эмма волновалась по другой причине — она с сердитым лицом ждала того человека, которого ненавидела
и презирала.
В голове у Раисы Павловны от этих слов
все пошло кругом; она бессильно опустилась на ближайшее кресло
и только проговорила одно слово: «Воды!» Удар был нанесен так верно
и так неожиданно, что на несколько мгновений эта решительная
и энергичная женщина совсем потерялась. Когда после нескольких глотков воды она немного пришла в себя, то едва могла сказать Родиону Антонычу...
В каком-то невозможном голубом платье, с огненными
и оранжевыми бантами, она походила на аляповатую детскую игрушку, которой
только для проформы проковыряли иголкой глаза
и рот, а руки
и все остальное набили паклей.
Родион Антоныч, не теряя из виду управительского кружка, зорко следил за
всеми, особенно за Братковским, который
все время сидел в комнате, где была Нина Леонтьевна,
и только иногда показывался в зале, чтобы быть на виду у генерала на всякий случай.
После обеда, когда
вся компания сидела за стаканами вина, разговор принял настолько непринужденный характер, что даже Нина Леонтьевна сочла за лучшее удалиться восвояси. Лаптев пил много, но не пьянел, а
только поправлял свои волнистые белокурые волосы. Когда Сарматов соврал какой-то очень пикантный
и невозможный анекдот из бессарабской жизни, Лаптев опять спросил у Прейна, что это за человек.
Все это трескучее торжество отзывалось на половине Раисы Павловны похоронными звуками. Сама она, одетая в белый пеньюар с бесчисленными прошивками, лежала на кушетке с таким истомленным видом, точно
только сейчас перенесла самую жестокую операцию
и еще не успела хорошенько проснуться после хлороформирования. «Галки» сидели тут же
и тревожно прислушивались к доносившимся с улицы крикам, звукам музыки
и треску ракет.
Надеждам
и обещаниям Прейна Раиса Павловна давно знала настоящую цену
и поэтому не обратила на его последние слова никакого внимания. Она была уверена, что если слетит с своего места по милости Тетюева, то
и тогда Прейн
только умоет руки во
всей этой истории.
— Отчего же, с большим удовольствием! План самый простой: я постараюсь дать полный ход
всем замыслам Тетюева, буду ему помогать во
всем — вот
и только.
Конечно, это было немного, но этого немногого было совершенно достаточно, чтобы Прейна, никогда не сделавшего никакого добра рабочим,
все любили, а молчаливого
и бесцветного Платона Васильича, по-своему хорошо относившегося к рабочим
и делавшего для них
все, что от него зависело, не
только не уважали, но готовы были ему устроить всякую пакость.
В глубине корпуса около низких печей, испускавших сквозь маленькие окошечки ослепительный свет, каким светит
только добела накаленное железо, быстро двигались
и мелькали фигуры рабочих; на
всех были надеты кожаные передники — «защитки», на головах войлочные шляпы, а на ногах мягкие пеньковые пряденики.
Они
все время лезли из кожи, чтобы выказать свое внимание к русскому горному делу: таращили глаза на машины, ощупывали руками колеса, лазили с опасностью жизни везде, где
только может пролезть человек,
и даже нюхали ворвань, которой были смазаны машины.
Хорошо сохранили основной промышленный тип, собственно,
только два поколения — сам Гордей
и его сыновья; дальше начинался целый ряд тех «русских принцев», которые удивляли
всю Европу
и, в частности, облюбованный ими Париж тысячными безобразиями
и чисто русским самодурством.
Вероятно, в часы раздумья, если они
только находили на него, Евгений Константиныч сам удивлялся самому себе, так
все в его жизни было перепутано, непонятно
и непредвидимо.
Вообще люди, близко знавшие Прейна, могли про него сказать очень немного, как о человеке, который не любил скучать, мог наобещать сделать вас завтра бухарским эмиром, любил с чаем есть поджаренные в масле сухарики,
всему на свете предпочитал дамское общество…
и только.
— Ты, кажется, уж давненько живешь на заводах
и можешь в этом случае сослужить службу, не мне, конечно, а нашему общему делу, — продолжал свою мысль генерал. — Я не желаю мирволить ни владельцу, ни рабочим
и представить
только все дело в его настоящем виде. Там пусть делают, как знают. Из своей роли не выходить — это мое правило. Теория — одно, практика — другое.
Потом Нина Леонтьевна очень картинно описала приезд Лаптева в Кукарский завод, сделанную ему торжественную встречу
и те впечатления, какие вынес из нее главный виновник
всего торжества. В коротких чертах были сделаны меткие характеристики
всех действующих лиц «малого двора». Тетюеву оставалось
только удивляться проницательности Нины Леонтьевны, которая по первому взгляду необыкновенно метко очертила Вершинина, Майзеля
и всех остальных, причем пересыпала свою речь самой крупной солью.
— Голубчик, это
все не то… Да. Я считала их гораздо выше, чем они есть в действительности. Во
всей этой компании, включая сюда
и Евгения Константиныча с Прейном, есть
только один порядочный человек в смысле типичности — это лакей Евгения Константиныча, mister Чарльз.
Я уверена, что Евгений Константиныч
только и уважает его одного, потому что mister Чарльз единственный gentleman во
всей компании.
— Другие? Другие, выражаясь по-русски, просто сволочь… Извини, я сегодня выражаюсь немного резко. Но как иначе назвать этот невозможный сброд, прильнувший к Евгению Константинычу совершенно случайно. Ему просто лень прогнать
всех этих прихлебателей… Вообще свита Евгения Константиныча представляет какой-то подвижной кабак из отборнейших тунеядцев. Видела Летучего? Да
все они одного поля ягоды…
И я удивляюсь
только одному, чего смотрит Прейн! Тащит на Урал эту орду,
и спрашивается — зачем?
Только раз чуть-чуть не перехитрили Родиона Антоныча, именно, лист такой бумаги подняли на длинной палке к самому балкону,
и, по
всей вероятности, Лаптев принял бы это прошение, если бы лихой оренбургский казак вовремя не окрестил нагайкой рук, которые держали шест с прошением.
Это человек, который на свой страх ведет миллионное предприятие, которое не
только должно давать работу десяткам тысяч рабочих
и доход ему лично, но еще должно приносить пользу
всему государству.
Все приготовления к балу были кончены еще до приезда Лаптева; поэтому оставалось
только назначить день, который
и был выбран.
Родион Антоныч загородил дорогу порывавшемуся вперед Прозорову
и, мягко обхватив его в свои объятия, увлек к буфету. Прозоров не сопротивлялся
и только махнул рукой. В буфете теперь были налицо почти
все заговорщики, за исключением доктора
и Тетюева. Майзель, выпячивая грудь
и внимательно рассматривая рюмку с каким-то мудреным ликером, несколько раз встряхивал своей коротко остриженной седой головой.
Бал кончился
только к четырем часам утра, когда было уже совсем светло
и во
все окна радостно смотрело поднимавшееся июньское солнце.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.