Неточные совпадения
— Если бы Лаптев ехал только
с генералом Блиновым да
с Прейном —
это все были бы пустяки, а тут замешалась особа. Кто она? Что ей за
дело до нас?
— И опять глупо: этакую новость сообщил! Кто же
этого не знает… ну, скажите, кто
этого не знает? И Вершинину, и Майзелю, и Тетюеву, и всем давно хочется столкнуть нас
с места; даже я за вас не могу поручиться в
этом случае, но
это — все пустяки и не в том
дело. Вы мне скажите: кто
эта особа, которая едет
с Блиновым?
— Да что вам дался
этот генерал Блинов? — закончил Прозоров уже пьяным языком. — Блинов… хе-хе!..
это великий человек на малые
дела… Да!..
Это… Да ну, черт
с ним совсем! А все-таки какое странное совпадение обстоятельств: и женщина в голубых одеждах приходила утру глубоку… Да!.. Чер-рт побери… Знает кошка, чье мясо съела. А мне плевать.
Это доброе
дело нехорошо было только тем, что оно делалось
с специальной целью насолить Тетюеву: пусть он, проповедник гуманных начал и земского обновления, полюбуется, в лице Прасковьи Семеновны, тятенькиными поступками…
Родион Антоныч раскланялся
с дормезом, в котором сидел Братковский, и уныло побрел к господам музыкантам, размышляя дорогой, куда он
денет эту бесшабашную ораву. Пожалуй, еще стянут что-нибудь… Все
это выдумки Прейна: нагнал орду дармоедов, а теперь изволь
с ними возиться, когда работы без того по горло.
— Как Пилат, я могу умыть руки в
этом деле с чистой совестью.
Пока Прейн пил чашку кофе
с поджаренными сухариками, Раиса Павловна рассказала ему о происках Тетюева и компании, причем сделала предположение, что и поездка Лаптева на заводы, по всей вероятности,
дело тетюевских рук. Прейн слушал ее внимательно, как доктор слушает рассказ пациента, и, прихлебывая из чашки кофе, после каждой паузы повторял свое неизменное «ага». Когда
этот длинный рассказ был кончен, Прейн на минуту задумался и, повертев пальцем около лба, проговорил...
Лаптев не мог
разделять этого чувства и наблюдал вертевшееся колесо своими усталыми глазами
с полнейшим равнодушием.
— Подадимте петицию на имя Евгения Константиныча, — предложил Сарматов. — Выскажемся в ней прямо: что так и так, уважая Платона Васильича и прочее, мы не можем больше оставаться под его руководством. Тут можно наплести и о преуспеянии заводского
дела, и о нравственном авторитете, и о наших благих намерениях. Я даже
с своей стороны предложил бы сформулировать
эту петицию в виде ультиматума…
Амальхен тоже засмеялась, презрительно сморщив свой длинный нос. В самом
деле, не смешно ли рассчитывать на место главного управляющего всем
этим свиньям, когда оно должно принадлежать именно Николаю Карлычу! Она
с любовью посмотрела на статную, плечистую фигуру мужа и кстати припомнила, что еще в прошлом году он убил собственноручно медведя. У такого человека разве могли быть соперники?
Тетюев даже съежился от такой цифры и только промычал в ответ какую-то бессвязную фразу. Он теперь уже окончательно убедился, что действительно имеет
дело с чертом и потому решил, что нечего церемониться
с этой цветочной копной.
В довершение всех бед Раиса Павловна приняла известие о поданной мужиками бумаге
с самым обидным равнодушием, точно
это дело нисколько ее не касалось.
— Нет,
это ты, ваше превосходительство, неправильно говоришь, — отрезал Ермило Кожин, когда генерал кончил. — Конечно, мы люди темные, не ученые, а ты — неправильно. И насчет покосу неправильно, потому мужику лошадь
с коровою первое
дело… А десятинки две ежели у мужика есть, так он от свободности и пашенку распашет — не все же на фабрике да по куреням болтаться. Тоже вот насчет выгону… Наша заводская лошадь зиму-то зимскую за двоих робит, а летом ей и отдохнуть надо.
Вечером
этого же
дня генерал послал за Родионом Антонычем, который и явился в генеральский флигель
с замирающим сердцем. Генерал принял его сухо, даже строго. Наружность Родиона Антоныча произвела на него отталкивающее впечатление, хотя он старался подавить в себе
это невольное чувство, желая отнестись к секретарю Горемыкина вполне беспристрастно.
Но, вероятно, всех больше удивился бы и даже пришел бы в священный ужас наш уважаемый Родион Антоныч, если бы имел удовольствие слышать настоящий разговор, когда Прейн выдавал Раису Павловну вместе
с ее Ришелье прямо на растерзание «компетентных, но не заинтересованных в
этом деле лиц».
Платон Васильич понимал все
это дело, и генерал
с удовольствием слушал, что он вполне
разделяет его взгляды, хотя не мог помириться
с Горемыкиным как
с главным управляющим Кукарских заводов.
Через несколько
дней после бала Евгений Константиныч сделал визит Раисе Павловне и Майзелю.
Это было выдающееся событие, которое толковалось умудренными во внутренней политике людьми различно. Партия Тетюева была крайне недовольна сближением Евгения Константиныча
с Раисой Павловной; от такого знакомства можно было ожидать всего, тем более что тут замешалась Луша. В действительности визит Лаптева к Раисе Павловне был самого невинного свойства, и она приняла его даже несколько холодно.
Несколько раз доктор думал совсем отказаться от взятой на себя роли, тем более что во всем
этом деле ему было в чужом пиру похмелье; он даже раза два заходил к Майзелю
с целью покончить все одним ударом, но, как все бесхарактерные люди, терялся и откладывал тяжелое объяснение до следующего
дня.
— Хорошо. Я на
днях буду иметь объяснение
с делегатами от заводских мастеровых, тогда приму во внимание и ваш протест. Пока могу сказать только то, что изложенные вами чувства и доводы совпадают
с моими мыслями. Нужно сказать, что я недоволен настоящими заводскими порядками, и генерал тоже, кажется,
разделяет это недовольство. Господа, что же
это вы стоите? Садитесь…
— Авдей Никитич совершенно постороннее лицо в
этом деле, — процедил
с своей стороны Майзель. — И мы доверяем ему, как незаинтересованному в нашем общем
деле.
Непосредственным следствием
этой встречи было то, что в комнате Луши каждый
день появлялся новый роскошный букет живых цветов, а затем та же невидимая рука приносила богатые бонбоньерки
с конфетами.
Раиса Павловна просто потешалась над
этой наивностью мужа и нарочно морочила его разными небылицами, а когда он надоедал ей своими глупыми вопросами, — выгоняла из своей комнаты. Уйти на фабрику для Платона Васильича было единственным спасением; другим спасением являлись разговоры
с генералом о нуждах русского горного
дела.
— Да, ничего… скверная, — отвечал Прейн, стараясь попасть в тон Луши. — Скажите, пожалуйста, мне показалось давеча, что я встретил вас в обществе mademoiselle Эммы, вон в той аллее, направо, и мне показалось, что вы гуляли
с ней под руку и разговаривали о чем-то очень тихо. Конечно,
это не мое
дело, но мне показалось немного подозрительно: и время такое раннее для уединенных прогулок, и говорили вы тихо, и mademoiselle Эмма все оглядывалась по сторонам…
Говорю
это как человек науки, который может только пожелать, чтобы и другие заводовладельцы отнеслись к своему
делу с такой же энергией и, что особенно важно,
с такой же теплотой и искренним участием.
Кстати, мне пришлось хорошо познакомиться
с этим вопросом из первых рук: я имел случай несколько раз говорить
с представителями крестьянского общества, а кроме того, я получил довольно обстоятельный доклад, собственно, от кукарского заводоуправления специально по
этому делу.
На следующий
день действительно были приглашены на консультацию волостные старички
с Кожиным, Семенычем и Вачегиным во главе. Повторилась приблизительно та же сцена: ходоки заговаривались, не понимали и часто падали в ноги присутствовавшему в заседании барину.
Эта сцена произвела неприятное впечатление на Евгения Константиныча, и он скоро ушел к себе в кабинет, чтобы отдохнуть.
На
эту интересную тему Перекрестов продумал целую ночь, набросал даже в своей книжечке на всякий случай план реформ, какие он произведет в Кукарских заводах, и весь следующий
день ходил
с самым таинственным видом, точно какой-нибудь заговорщик.
— Я знаю твой выбор, — тихо заговорила Раиса Павловна, глядя прямо в лицо Луши. — И знала его гораздо раньше, чем ты думаешь. Но
дело не в
этом. Я пришла поговорить
с тобой… ну, как
это тебе сказать? — поговорить, как мать
с дочерью.
Прейн опять торжествовал. Благодаря своей политике он сумел заставить Лушу просить его о том, чего хотел сам и что подготовлял в течение месяца в интересах Раисы Павловны.
Это была двойная победа. Он был уверен именно в таком обороте
дела и соглашался
с требованиями Луши, чтобы
этим путем добиться своей цели.
Это была единственная система, при помощи которой он мог вполне управлять капризной и взбалмошной девчонкой, хотевшей испытать на нем силу своего влияния.
Прейн на
этот раз не отложил
дела в долгий ящик, а сейчас же пригласил генерала к себе для необходимых совещаний. Прежде всего ему нужно было уломать генерала, а Тетюев пусть себе едет в Петербург, — там видно будет, что
с ним делать: дать ему ход или затереть на каком-нибудь другом месте.
—
Это наша общая цель, генерал, и мы будем работать в
этом направлении, — ораторствовал Прейн, шагая по кабинету
с заложенными за спину руками. — Нам нужно дорожить каждым хорошим человеком в таком громадном
деле, и я беру на себя смелость обратить ваше особенное внимание, что нам прежде всего важно привлечь к
этой работе освежающие элементы.
— Отлично, очень хорошо… Но
это все еще в будущем, а теперь поговоримте о настоящем: у меня на первый раз есть для вас маленькая дипломатическая миссия. Так, пустяки… Кстати, я говорил уже о вас генералу, и он согласен. Да… Так вот какое
дело, Авдей Никитич… Собственно,
это пустяки, но из пустяков складывается целая жизнь. Я буду
с вами откровенен… Надеюсь, что вы не откажете мне?
— Милостивые государыни и милостивые государи! Мне приходится начать свое
дело с одной старой басни, которую две тысячи лет тому назад рассказывал своим согражданам старик Менений Агриппа. Всякий из нас еще в детстве, конечно, слыхал
эту басню, но есть много таких старых истин, которые вечно останутся новыми. Итак, Менений Агриппа рассказывал, что однажды все члены человеческого тела восстали против желудка…
— Если
дело пошло на сравнения, так вы можете сравнить себя вернее
с чирьем… Ну, да
дело не в сравнениях, а я пригласила вас по серьезному
делу. Именно: поговорить о судьбе Луши, которая дальше не может оставаться при вас, как
это, вероятно, вы и сами понимаете…
На другой
день после парадного обеда генерал Блинов уехал из Кукарского завода, а за ним потянулась длинным хвостом нахлынувшая
с Лаптевым на Урал челядь. Так после веселого ужина или бала прислуга выметает разный сор из комнаты!
Этот человеческий хлам выметал сам себя из зала недавнего пиршества.