— Я полагаю, Амалия Карловна, — отчетливо и тихо заговорила Раиса Павловна, переставляя чашку с недопитым кофе, — полагаю, что monsieur Половинкину лучше знать, что ему полезно и что нет. А затем, вместе с своей рабочей корзинкой, вы, кажется, забыли, что у monsieur Половинкина,
как у всех присутствующих здесь, есть имя и отчество…
Неточные совпадения
— Настоящая змея! — с улыбкой проговорила Раиса Павловна, вставая с кушетки. — Я сама устрою тебе
все… Сиди смирно и не верти головой.
Какие у тебя славные волосы, Луша! — любовалась она, перебирая в руках тяжелые пряди еще не просохших волос. — Настоящий шелк…
У затылка не нужно плести косу очень туго, а то будет болеть голова. Вот так будет лучше…
Луша покраснела от удовольствия;
у нее, кроме бус из дутого стекла, ничего не было, а тут были настоящие кораллы. Это движение не ускользнуло от зоркого взгляда Раисы Павловны, и она поспешила им воспользоваться. На сцену появились браслеты, серьги, броши, колье.
Все это примеривалось перед зеркалом и ценилось по достоинству. Девушке особенно понравилась брошь из восточного изумруда густого кровяного цвета; дорогой камень блестел,
как сгусток свежезапекшейся крови.
Целую ночь затем ей снился тот зеленый уголок, в котором притаился целый детский мир с своей великой любовью, «Злая… ведьма…» — стояли
у ней в ушах роковые слова, и во сне она чувствовала,
как все лицо
у ней горело огнем и в глазах накипали слезы.
— Отстаньте, пожалуйста, Демид Львович! Вы
все шутите… А я вам расскажу другой случай:
у меня была невеста — необыкновенное создание! Представьте себе, совершенно прозрачная женщина… И
как случайно я узнал об этом! Нужно сказать, что я с детства страдал лунатизмом и мог видеть с закрытыми глазами. Однажды…
— Да,
у него
все это скоро делается: через неделю, кажется… Мерзавец вообще,
каких мало. А теперь Раиса Павловна будет ловить Прейна на Лукерью, только она не продаст ее дешево. Будь уверена. Недаром она так ухаживает за этой девчонкой…
—
Все,
все… Не знаю,
как на других заводах, а
у нас
все…
— Это ты верно говоришь, дедушка, — вступился какой-то прасол. —
Все барином кормимся,
все у него за спиной сидим,
как тараканы за печкой. Стоит ему сказать единое слово — и кончено:
все по миру пойдем… Уж это верно! Вот взять хошь нас! живем своей торговой частью, барин для нас тьфу, кажется, а разобрать, так… одно слово: барин!.. И пословица такая говорится: из барина пух — из мужика дух.
Последний
все время сидел
как на иголках:
у бедного ходили круги в глазах при одной мысли о том, что его ждет вечером
у семейного очага.
— Когда я служил с артиллерийским парком на Кавказе, — рассказывал он, стараясь закрыть свою лысину протянутым из-за уха локоном, — вот где было раздолье… Представьте себе: фазаны! Настоящие золотые фазаны,
все равно
как у нас курицы. Только там их едят не так,
как у нас. Вообще записной охотник не дотронется до свежей дичи, а мы убитых фазанов оставляли на целую неделю на воздухе, а потом уж готовили… Получался необыкновенный букет!
Достаточно сказать, что
у Лаптевых он был с детства своим человеком и забрал великую силу, когда бразды правления перешли в собственные руки Евгения Константиныча, который боялся всяких занятий,
как огня, и
все передал Прейну, не спрашивая никаких отчетов.
Детей
у Майзеля не было, поэтому царил во
всем самый педантичный порядок,
как в хорошем музее, где строго преследуют каждую пылинку.
—
Какой уж
у нас ум, Виталий Кузьмич! Так, бродим в потемках — вот и
весь наш ум. Если бы вот высшее образование, тогда другое дело…
— Нет, это я… — тихо ответил он сдержанным шепотом, чувствуя,
как у него
все пересохло во рту, а глаза налились кровью.
— Замечательная собака! — говорил Лаптев, лаская своего пойнтера. —
Какую стойку делает! Раз выдержала дупеля час с четвертью. Таких собак только две по
всей России:
у меня и
у барона N.
Все шумно поднялись с своих мест и продолжали спорить уже стоя, наступая
все ближе и ближе на Родиона Антоныча, который,
весь красный и потный, только отмахивался обеими руками. «А Прейн еще предлагает привести сюда мужиков…» — думал с тоской бедный Ришелье, чувствуя,
как почва начинает колебаться
у него под ногами.
А партия Тетюева торжествовала совсем открыто, собираясь
у Нины Леонтьевны, где об изгнании Раисы Павловны
все говорили,
как о деле решенном.
— Костюм? Можно белый,
как эмблему невинности, но, по-моему, лучше розовый. Да, розовый — цвет любви, цвет молодости, цвет радостей жизни!.. — говорил старый интриган, следя за выражением лица Прейна. — А впрочем, лучше
всего будет спросить
у самой Гликерии Виталиевны…
У этой девушки бездна вкуса!
—
Как же это так?.. — вдруг спрашивали
все друг
у друга.
— Отлично, очень хорошо… Но это
все еще в будущем, а теперь поговоримте о настоящем:
у меня на первый раз есть для вас маленькая дипломатическая миссия. Так, пустяки… Кстати, я говорил уже о вас генералу, и он согласен. Да… Так вот
какое дело, Авдей Никитич… Собственно, это пустяки, но из пустяков складывается целая жизнь. Я буду с вами откровенен… Надеюсь, что вы не откажете мне?
— Нет, за это я вам поручусь… Позвольте еще одну маленькую откровенность: пожалуйста, когда будете
у Раисы Павловны и
у Нины Леонтьевны, держите себя так,
как бы вы попали к самым молоденьким и красивым женщинам… Да, это первое условие, а то
всю свою миссию погубите. Ведь женщина всегда останется женщиной!
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и
у окна // Сидит она… и
всё она!..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.