Неточные совпадения
Приготовленное Афанасьей платье ждало Раису Павловну на широком атласном диванчике; различные принадлежности дамского костюма перемешались
в беспорядочную цветочную кучу, из-под которой выставлялись рукава платья с болтавшимися манжетами, точно под этой кучей лежал раздавленный человек с бессильно опустившимися
руками.
Майзель торопливо уехал домой, чтобы
из первых
рук сообщить все слышанное своей Амалии Карловне, у которой — скажем
в скобках — он нес очень тяжелую фронтовую службу.
Отец и дед Тетюева служили управителями
в Кукарском заводе и прославились
в темные времена крепостного права особенной жестокостью относительно рабочих; под их железной
рукой стонали и гнулись
в бараний рог не одни рабочие, а весь штат заводских служащих, набранных
из тех же крепостных.
Раиса Павловна умела принять и важное сановное лицо, проезжавшее куда-нибудь
в Сибирь, и какого-нибудь члена археологического общества, отыскивавшего по Уралу следы пещерного человека, и всплывшего на поверхность миллионера, обнюхивавшего подходящее местечко на Урале, и какое-нибудь сильное чиновное лицо, выкинутое на поверхность безличного чиновного моря одной
из тех таинственных пертурбаций, какие время от времени потрясают мирный сон разных казенных сфер, — никто, одним словом, не миновал ловких
рук Раисы Павловны, и всякий уезжал
из господского дома с неизменной мыслью
в голове, что эта Раиса Павловна удивительно умная женщина.
«Галки» окружили Раису Павловну, как умирающую. Аннинька натирала ей виски одеколоном, m-lle Эмма
в одной
руке держала стакан с водой, а другой тыкала ей прямо
в нос каким-то флаконом. У Родиона Антоныча захолонуло на душе от этой сцены; схватившись за голову, он выбежал
из комнаты и рысцой отправился отыскивать Прейна и Платона Васильевича, чтобы
в точности передать им последний завет Раисы Павловны, которая теперь
в его глазах являлась чем-то вроде разбитой фарфоровой чашки.
Ночь покрывает и этого магната-заводчика, для которого существует пятьдесят тысяч населения, полмиллиона десятин богатейшей
в свете земли, целый заводский округ, покровительственная система, генерал Блинов, во сне грезящий политико-экономическими теориями, корреспондент Перекрестов, имеющий изучить
в две недели русское горное дело, и десяток тех цепких
рук, которые готовы вырвать живым мясом
из магната Лаптева свою долю.
Но и этого периода было совершенно достаточно, чтобы около каждого
из Лаптевых выросла своя собственная баснословная легенда, где бессмысленная роскошь азиатского пошиба
рука об
руку шла с грандиозным российским самодурством, которое с легким сердцем перешагивало через сотни тысяч
в миллионы рублей, добытые где-то там, на каком-то Урале, десятком тысяч крепостных
рук…
Поместившись
в уголке, эти люди не от мира сего толковали о самых скучнейших материях для непосвященного: о пошлинах на привозной из-за границы чугун, о конкуренции заграничных машинных фабрикантов, о той всесильной партии великих
в заводском мире фирм с иностранными фамилиями, которые образовали государство
в государстве и
в силу привилегий, стоявших на стороне иностранных капиталов, давили железной
рукой хромавшую на обе ноги русскую промышленность.
Когда у Луши
в руках появился букет
из чайных роз, негодование дам перешло все границы, и они прямо поворачивались к ней спинами.
Пауза. Где-то шарахнулась ночная птица и пропала с мягким трепетом крыльев
в ночной мгле. Набоб невольно вздрогнул; он только теперь почувствовал, что
из его исцарапанных
рук сочится кровь.
— Вот вам доказательство, — проговорил он, протягивая
руку вперед. — Пощупайте, она
в крови, которую я проливаю из-за вас…
Дай-ка им
в руки этих мужиков, да они бы
из них лучины нащепали.
Луша молчала; ей тоже хотелось протянуть
руку Раисе Павловне, но от этого движения ее удерживала какая-то непреодолимая сила, точно ей приходилось коснуться холодной гадины. А Раиса Павловна все стояла посредине комнаты и ждала ответа. Потом вдруг, точно ужаленная, выбежала
в переднюю, чтобы скрыть хлынувшие
из глаз слезы. Луша быстро поднялась с дивана и сделала несколько шагов, чтобы вернуть Раису Павловну и хоть пожать ей
руку на прощанье, но ее опять удержала прежняя сила.
Вечером, отделавшись от своих взволнованных гостей, Прейн сидел
в будуаре Раисы Павловны, которая опять угощала его кофе
из собственных
рук. Собеседники болтали самым беззаботным образом, и Раиса Павловна опять блестела пикантным остроумием, а Прейн, как школьник, болтал ногами и хохотал, как сумасшедший. Между прочим, он рассказал об эпизоде с добрым гением, причем хохотала уже Раиса Павловна.
Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо сделать, и каждый раз ошибались, и священник шопотом поправлял их. Наконец, сделав, что нужно было, перекрестив их кольцами, он опять передал Кити большое, а Левину маленькое; опять они запутались и два раза передавали кольцо
из руки в руку, и всё-таки выходило не то, что требовалось.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то
из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной
рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм
в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Держа
в руке чубук и прихлебывая
из чашки, он был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку.
Но господа средней
руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь
из жира».
И долго еще определено мне чудной властью идти об
руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется
из облеченной
в святый ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…