Неточные совпадения
— А неизвестно… На свадьбе, как Поликарп Тарасыч женились, он
и объявил себя. Точно из-под земли вынырнул… А теперь обошел
всех, точно клад какой. Тарас Ермилыч просто жить без него не может.
И ловок
только Ардальон Павлыч: медведь у нас в саду в яме сидит, так он к нему за бутылку шампанского прямо в яму спустился. Удалый мужик, нечего сказать:
все на отличку сделает. А пить так впереди
всех…
Все лоском лежат, а он
и не пошатнется. У нас его
все даже весьма уважают…
Мишка стоял
все время не шевельнувшись
и свободно вздохнул
только тогда, когда генеральша вышла на крыльцо.
Здесь
все было поставлено на солдатскую ногу,
и когда генерал Голубко еще
только подходил к фабрикам, там уже было слышно, как муха пролетит.
Конечно, генеральша знала отлично
все «тайности» Мишкиного взяточничества, но не выдала его генералу даже намеком, — в нем она щадила не
только самое себя, но
все горное ведомство, жившее такими посулами
и благодарностью.
Ворчали на барина
только древние старики
и старухи, ютившиеся по тайникам
и вышкам: продымит своим табачищем барин
весь дом.
Итак, Смагин проснулся, напился кофе, выкурил две трубки, переоделся
и велел подать себе лошадь.
Весь злобинский дом с нетерпением ждал этого момента, потому что
все знали, куда едет Ардальон Павлыч. Сам Тарас Ермилыч не показался, а
только проводил гостя глазами из-за косяка.
— Да, но нельзя этого народа распускать: сейчас забудутся. Мое правило — держать
всех в струне… Моих миллионеров я люблю, но
и с ними нужно держать ухо востро. Да… Мужик всегда может забыться
и потерять уважение к власти. Например, я — я решительно ничего не имею, кроме казенного жалованья,
и горжусь своей бедностью. У них миллионы, а у меня ничего… Но они думают
только о наживе, а я верный царский слуга. Да…
— Вам нравится
все грубое, — спорила генеральша по неизвестной причине. — Да
и вообще, что может быть интересного в подобном обществе? Вам, Ардальон Павлович, я могу
только удивляться…
Надрывал животики
весь павильон над хитрой немецкой выдумкой, хохотали музыканты,
и только не смеялись березы
и сосны тенистых аллей. Эту даровую потеху прекратило появление генерала, о чем прибежали объявить сразу пять человек. Позабыв свою гордость, Тарас Ермилыч опрометью бросился к дому, чтобы встретить дорогого гостя честь честью. Генерал был необыкновенно в духе
и, подхватив хозяина под руку, весело спрашивал...
Достаточно оказать, что скуплено было
и выпито в первый месяц
все шампанское, какое
только можно было достать в трех соседних губерниях.
В злобинском доме Смагин держал себя с прежним гонором,
и Тарас Ермилыч должен был
все переносить. Что же, сам виноват, зачем тогда дураком убежал из павильона? Самодур-миллионер даже стеснялся заговаривать с Смагиным о генерале: просто как-то совестно было, а сам Смагин упорно молчал.
Только раз он привез как-то лист
и просил подписать какую-нибудь сумму на богоугодные заведения.
— А денег у меня таких нет, да
и в заводе не бывало, Савельюшко.
Только всего и осталось, штобы похоронить чем было… Смертное для себя берегу.
— Он бы их распатронил, генерал, значит…
Только и генеральша увертлива…
Все бабы на это ловки: у них, как у мышей — вход в нору один, а выходов десять. Ну, генеральша чистенько дело ведет, — комар носу не подточит…
— Вот што, Савелий Гаврилыч, — начал он с особенной торжественностью, — долго я думал об этом. День
и ночь думал, ну,
и придумал… Залобуем
и генеральшу
и Смагина: как пить дадим.
Только все это уж, как ты захочешь:
все от тебя…
Может быть, коварство верного раба Мишки так
и осталось бы в области предположений, но ему помог сам Ардальон Павлыч. Барин зазнался
и при посторонних посмеялся над Савелием, рассказал
все тот же несчастный анекдот о свечке с продолжением. Подручный побелел от бешенства, когда
все хохотали,
и сказал про себя
только одну фразу...
— А так… Поликарп-то Тарасыч гонял-гонял меня за деньгами: у
всех забрали, где
только могли. Ну, а ему
все мало… Принесешь утром, а вечером они в кармане у Ардальона Павлыча. Под конец того дело пришло к тому, што
и занимать не у кого стало. Толкнулся я к Мирону Никитичу…
Только Ардальон Павлыч
все играет, а Поликарп Тарасыч
все проигрывает,
и счет у них идет на тысячи.
— Я тебе говорю… А ты валандаешься с Мотькой задарма
и только бобы разводишь. Говорю: уйдет Ардальон Павлыч, коли мы его не накроем. Ждать, што ли, когда Тарас Ермилыч
все узнает? Будет, насосался…
Дальше расстервенившийся верный раб схватил Савелия
и вытолкал его на улицу. Мотька слышала
всю эту сцену, спрятавшись наверху лестницы,
и горько плакала. А Савелий поднял с земли упавший картуз, погрозил Мишке в окно кулаком
и отправился к себе домой, —
только его Мотька
и видела.
Злобин — это был он —
только горько усмехнулся
и показал глазами на свою левую ногу, разбитую параличом. Прогремевший на
всю Сибирь миллионер обыкновенно каждый день в это время поджидал на заветной скамеечке грозного генерала, чтобы вспомнить вместе далекую старину
и посоветоваться о настоящем. Так было
и сейчас. Когда генерал уселся на скамье, Злобин сейчас же заговорил с оживлением...
— А какие деньги прошли через мои руки тогда, ваше превосходительство? В десять лет я добыл в Сибири больше двух тысяч пудов золота, а это, говорят, двадцать пять миллионов рубликов чистеньких.
И куда, подумаешь,
все девалось? Ежели бы десятую часть оставить на старость… Ну, да бог милостив: вот
только дело в сенате кончится, сейчас же махну в енисейскую тайгу
и покажу нынешним золотопромышленникам, как надо золото добывать. Тарас Злобин еще постоит за себя…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.