Неточные совпадения
В несколько часов Козявочка узнала решительно
все, именно: что, кроме солнышка, синего неба и зеленой травки, есть еще сердитые шмели, серьезные червячки и разные колючки
на цветах.
Одним словом, получилось большое огорчение. Козявочка даже обиделась. Помилуйте, она была уверена, что
все принадлежит ей и создано для нее, а тут другие то же самое думают. Нет, что-то не так… Не может этого быть.
Одна благоразумная старушка Комариха посоветовала было оставить медведя в покое: пусть его полежит, а когда выспится — сам уйдет, но
на нее
все так накинулись, что бедная едва успела спрятаться.
—
Все будет отлично, барышни! Отлично повеселимся. Конечно, у меня
одной ноги недостает, но ведь Волчок и
на одной ноге вон как кружится. Здравствуй, Волчок…
Ведь она всегда была такой скромной Метелочкой и никогда не важничала, как это случалось иногда с другими. Например, Матрена Ивановна или Аня и Катя, — эти милые куклы любили посмеяться над чужими недостатками: у Клоуна не хватало
одной ноги, у Петрушки был длинный нос, у Карла Иваныча — лысина, Цыган походил
на головешку, а
всего больше доставалось имениннику Ваньке.
— Милостивые государыни и милостивые государи! — старался перекричать
всех Ванька. — Если уж
на то пошло, господа, так здесь
всего один урод — это я… Теперь вы довольны?
Зная драчливый характер Петрушки, Ванька хотел встать между ним и доктором, но по дороге задел кулаком по длинному носу Петрушки. Петрушке показалось, что его ударил не Ванька, а доктор… Что тут началось!.. Петрушка вцепился в доктора; сидевший в стороне Цыган ни с того ни с сего начал колотить Клоуна, Медведь с рычанием бросился
на Волка, Волчок бил своей пустой головой Козлика —
одним словом, вышел настоящий скандал. Куклы пищали тонкими голосами, и
все три со страху упали в обморок.
А веселый трубочист Яша сидит
на бережку, смотрит и смеется. Уж очень смешно
все вышло…
Все убежали от него, остался
один только Бекасик-песочник.
— Ах какие они
все глупые, и рыбки и птички! А я бы разделила
все — и червячка и краюшку, и никто бы не ссорился. Недавно я разделила четыре яблока… Папа приносит четыре яблока и говорит: «Раздели пополам — мне и Лизе». Я и разделила
на три части:
одно яблоко дала папе, другое — Лизе, а два взяла себе.
Она облетела
все комнаты и еще раз убедилась, что она совершенно
одна. Теперь можно было делать решительно
все, что захочется. А как хорошо, что в комнатах так тепло! Зима там,
на улице, а в комнатах и тепло и уютно, особенно когда вечером зажигали лампы и свечи. С первой лампой, впрочем, вышла маленькая неприятность — Муха налетела было опять
на огонь и чуть не сгорела.
— Господа, имейте терпение, — заметил стоявший
на одной ноге Гусак. — Смотрите
на меня: я ведь тоже есть хочу, а не кричу, как вы. Если бы я заорал
на всю глотку… вот так… Го-го!.. Или так: и-го-го-го!!.
— Вот то-то… А каша, в сущности, пустяки. Да… Дело не в каше, а в Матрене. Так я говорю? Была бы Матрена, а каша будет.
Все на свете зависит от
одной Матрены — и овес, и каша, и крупа, и корочки хлеба.
— Да, хорошо это говорить, а попробовала бы сама поймать хоть
одну мышь, — оправдывался Мурка. — Впрочем, кажется, я достаточно стараюсь… Например,
на прошлой неделе кто поймал мышонка? А от кого у меня по
всему носу царапина? Вот какую было крысу поймал, а она сама мне в нос вцепилась… Ведь это только легко говорить: лови мышей!
— Ведь я не монах, чтобы не есть мяса, — оправдывался Мурка, открывая
всего один глаз. — Потом, я и рыбки люблю покушать… Даже очень приятно съесть рыбку. Я до сих пор не могу сказать, что лучше: печенка или рыба. Из вежливости я ем то и другое… Если бы я был человеком, то непременно был бы рыбаком или разносчиком, который нам носит печенку. Я кормил бы до отвала
всех котов
на свете и сам бы был всегда сыт…
Все весело засмеялись. Молчали только
одни Розы. Они считали себя обиженными. Кто же не знает, что царица
всех цветов —
одна Роза, нежная, благоухающая, чудная? И вдруг какая-то Гвоздика называет себя царицей… Это ни
на что не похоже. Наконец
одна Роза рассердилась, сделалась совсем пунцовой и проговорила...
— А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к своим, — кто из вас хочет умирать своею смертью — не по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под забором у шинка, подобно всякой падали, а честной, козацкой смертью —
всем на одной постеле, как жених с невестою? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.