Неточные совпадения
2-го февраля. Почтмейстер Тимофей Иванович, подпечатывая
письма, нашел описание Тугановского дела, списанного городничим для Чемерницкого, и все сему очень смеялись. На что же сие делают, на что же и подпечатывание с болтовством, уничтожающим сей операции всякое значение, и корреспондирование революционеру от полицейского чиновника? Городничий намекал, что литераторствует для „Колокола“. Не достойнее ли бы было, если бы ничего этого, ни
того, ни другого, совсем не было?
Достав отсюда из своей фотографической коллекции несколько карточек членов императорской фамилии, Термосесов почистил резинкой и ножичком
те из них, которые ему показались запыленными, и потом, положив их в конвертик, начал писать
письмо в Петербург к какому-то несуществующему своему приятелю.
С этим он взял
письмо и карточки и пошел в почтовую контору. Кроме этого
письма, в кармане Термосесова лежало другое сочинение, которое он написал в
те же ранние часы, когда послал повестку Туберозову. В этом писании значилось...
Доводы Термосесова слишком соблазнительно действовали на любопытство девиц, из них
то одна,
то другая начали порываться сбегать к отцу в контору и принесть интересное
письмо заезжего гостя.
Как почтмейстерша ни останавливала их и словами и знаками, они все-таки не понимали и рвались, но зато Термосесов понял все в совершенстве;
письмо было в руках хозяйки, теперь его надо было взять только из ее рук и
тем ее самое взять в руки.
Термосесов прочел
письмо, в котором Борноволоков жаловался своей петербургской кузине Нине на свое несчастие, что он в Москве случайно попался Термосесову, которого при этом назвал «страшным негодяем и мерзавцем», и просил кузину Нину «работать всеми силами и связями, чтобы дать этому подлецу хорошее место в Польше или в Петербурге, потому что иначе он, зная все старые глупости, может наделать черт знает какого кавардаку, так как он способен удивить свет своею подлостью, да и к
тому же едва ли не вор, так как всюду, где мы побываем, начинаются пропажи».
Термосесов сразу сообразил, что хотя это
письмо и не лестно для его чести, но зато весьма для него выгодно в
том отношении, что уж его, как человека опасного, непременно пристроят на хорошее место.
Секретарь, стоя за стулом Борноволокова, глядел через его плечо в бумагу и продолжал диктовать: «Подлец Термосесов непостижимым и гениальным образом достал мое собственноручное
письмо к вам, в котором я, по неосторожности своей, написал
то самое, что вы на этом листке читаете выше, хотя это теперь написано рукой
того же негодяя Термосесова».
— Нет-с, еще надо набавить. Извольте писать. «Как он взял
письмо, собственноручно мною отданное на почту, я этого не могу разгадать, но зато это же самое может вам свидетельствовать об отважности и предприимчивости этого мерзавца, поставившего себе задачей не отступать от меня и мучить меня, пока вы его не устроите на хорошее жалованье. Заклинаю вас общим нашим благополучием сделать для него даже
то, чего невозможно, ибо иначе он клянется открыть все, что мы делали в глупую пору нашего революционерства».
— А вы вот что… — прошептал, сжав его руку, Термосесов, — вы не вздумайте-ка расписывать об этом своим кузинам, а
то… здесь
письма ведь не один я читаю.
Думали только о
том, как послать
письмо? Почта шла через два дня, а эстафета была бы, по мнению обоих чиновников, делом слишком эффектным, и притом почтмейстерша, друг Термосесова, которого, по указанию Ахиллы, все подозревали в доносе на Туберозова, могла бы писать этому деятелю известия с
тою же эстафетой.
Было и еще получено
письмо от Ахиллы, где он писал, что «счастливым случаем таки свиделся с Препотенским и думал с ним за прошедшее биться, но вышел всему
тому совсем другой оборот, так что он даже и был у него в редакции, потому что Варнава теперь уже был редактором, и Ахилла видел у него разных „литератов“ и искренно там с Варнавой примирился.
И еще, наконец, пришло третье и последнее
письмо, которым Ахилла извещал, что скоро вернется домой, и вслед за
тем в один сумрачный серый вечер он предстал пред Туберозова внезапно, как радостный вестник.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Татьяна
то вздохнет,
то охнет; //
Письмо дрожит в ее руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой
то грустной,
то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. //
То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль
письма девы молодой.