Неточные совпадения
Но боже мой, боже мой! как я только вспомню
да подумаю —
и что это тогда со мною поделалось, что я его, этакого негодивца Варнавку, слушал
и что даже до сего дня я
еще с ним как должно не расправился!
Отец протопоп гневались бы на меня за разговор с отцом Захарией, но все бы это не было долговременно; а этот просвирнин сын Варнавка, как вы его нынче сами видеть можете, учитель математики в уездном училище, мне тогда, озлобленному
и уязвленному, как подтолдыкнул: «
Да это, говорит, надпись туберозовская
еще, кроме того,
и глупа».
А Варнавка говорит: «Тем
и глупа, что
еще самый факт-то, о котором она гласит, недостоверен;
да и не только недостоверен, а
и невероятен.
А тут опять
еще эти го-марго,
да уж
и достаточно даже сделался уязвлен
и сам заговорил в вольнодумном штиле.
Что же сие полотняное бегство означает? означает оно то, что попадья моя выходит наипервейшая кокетка,
да еще к тому
и редкостная, потому что не с добрыми людьми, а с мужем кокетничает.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая,
и, проснувшись, уже не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое мнение словами Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, — говорит, — вам мне ткать это ваше: бе,
да рече,
да пече; это ваше бе, — говорит, — ничего не значит, потому что оно
еще тогда было писано, когда отец Савелий
еще не родился“.
6-го мая 1847 года. Прибыли к нам
еще два новые поляка, ксендз Алоизий Конаркевич
да пан Игнатий Чемерницкий, сей в летах самых юных, но уже
и теперь каналья весьма комплектная. Городничиха наша, яко полька, собрала около себя целый сонм соотичей
и сего последнего нарочито к себе приблизила. Толкуют, что сие будто потому, что сей юнец изряден видом
и мил манерами; но мне мнится, что здесь есть
еще нечто
и иное.
Оно бы, глядя на одних своих, пожалуй бы
и я был склонен заключить, как Кордай д'Армон, но, имея пред очами сих самых поляков, у которых всякая дальняя сосна своему бору шумит,
да раскольников, коих все обиды
и пригнетения не отучают любить Русь, поневоле должен ей противоречить
и думать, что есть
еще у людей любовь к своему отечеству!
7-го марта 1858 года. Исход Израилев был: поехали в Питер Россию направлять на все доброе все друзья мои —
и губернатор,
и его оный правитель,
да и нашего Чемерницкого за собой на изрядное место потянули. Однако мне его даже искренно жаль стало, что от нас уехал. Скука будто
еще более.
Робость имеет страшную, даже
и недавно, всего
еще года нет, как я его вечерами сама куда нужно провожала; но если расходится, кричит: «Не выдам своих! не выдам, —
да этак рукой машет
да приговаривает: — нет; резать всех, резать!» Так живу
и постоянно гляжу, что его в полицию
и в острог.
— Я его, признаюсь вам, я его наговорной водой всякий день пою. Он, конечно, этого не знает
и не замечает, но я пою, только не помогает, —
да и грех. А отец Савелий говорит одно: что стоило бы мне его куда-то в Ташкент сослать. «Отчего же, говорю,
еще не попробовать лаской?» — «А потому, говорит, что из него лаской ничего не будет, у него, — он находит, — будто совсем природы чувств нет». А мне если
и так, мне, детки мои, его все-таки жалко… —
И просвирня снова исчезла.
— Да-с, да-с, да-с, отрекся
и отрекаюсь! Вы мне
и здесь надоели, не только чтоб
еще на том свете я пожелал с вами видеться.
—
Да,
и у нее здесь
еще будет Туберозов.
—
Да,
и еще что такое? Подите вы прочь, пострелята! Так,
и что такое
еще? — любопытствовал Захария, распихивая с дороги детей.
«Много, — говорю, — вашею милостью взыскан», —
и сам опять сел чулок вязать. Я
еще тогда хорошо глазами видел
и даже в гвардию нитяные чулки на господина моего Алексея Никитича вязал. Вяжу, сударь, чулок-то,
да и заплакал. Бог знает чего заплакал, так, знаете, вспомнилось что-то про родных, пред днем ангела,
и заплакал.
— Ну-с, а тут уж что же: как приехали мы домой, они
и говорят Алексею Никитичу, «А ты, сынок, говорят, выходишь дурак, что смел свою мать обманывать,
да еще квартального приводил», —
и с этим велели укладываться
и уехали.
Вот, например, у Порохонцевых нет часов на камине,
да и камина вовсе нет; но камин, положим,
еще ничего, этого гигиена требует; а зачем эти бра, зачем эти куклы, наконец зачем эти часы, когда в зале часы есть?..
—
Да, разумеется, не годится: какой же шут теперь лечится от пореза травой. А впрочем, может быть
еще есть
и такие ослы. А где же это ваш муж?
— Да-с, — продолжал радостный учитель. —
И они сами
еще все будут довольны, что у них будет новый гость, а вы там сразу познакомитесь не только с Туберозовым, но
и с противным Ахилкой
и с предводителем.
—
Да; это тебе все равно, кому я их отдал, но отдай же
и ты кому-нибудь свою удаль: ты не юноша, тебе пятьдесят лет,
и ты не казак, потому что ты в рясе. А теперь
еще раз будь здоров, а мне пора ехать.
— Да-с; читает часы
и паремии, но обычая своего не изменяют
и на политичный вопрос владыки: «В чем ты провинился?»
еще политичнее, яко бы по непонятливости, ответил: «В этом подряснике, ваше преосвященство»,
и тем себе худшее заслужили, да-с!
И еще велел всем вам поклониться господин Термосесов; он встретился со мной в городе: катит куда-то шибко
и говорит: «Ах, постой, говорит, пожалуйста, дьякон, здесь у ворот: я тебе штучку сейчас вынесу: ваша почтмейстерша с дочерьми мне пред отъездом свой альбом навязала, чтоб им стихи написать, я его завез,
да и назад переслать не с кем.
— Да-с, сударь! Нехорошо! А
еще великан!.. Оставьте меня; старый заяц волков не боится, пускай его съедят! —
и с этим Николай Афанасьич, кряхтя, влез в свою большую крытую бричку
и уехал.
—
Да как же-с, не беда!
Еще какая беда-то! — подтвердил дьякон
и опять пропустил настойки.
— Да-с;
да этого еще-с мало, что голова-то моя на площади бы скатилась, а
еще и семь тысяч триста лет дьякон в православия день анафемой поминал бы меня, вместе с Гришкой Отрепьевым
и Мазепой!
— Ну-с, вот
и приезжает он, отец Ахилла, таким манером ко мне в Плодомасово верхом,
и становится на коне супротив наших с сестрицей окошек,
и зычно кричит: «Николаша! а Николаша!» Я думаю: господи, что такое? Высунулся в форточку,
да и говорю: «Уж не с отцом ли Савелием
еще что худшее, отец дьякон, приключилось?» — «Нет, говорят, не то, а я нужное дело к тебе, Николаша, имею. Я к тебе за советом приехал».
—
Да я, батушка, что же, я в ту пору стал очень в форточке-то зябнуть
и, чтобы поскорее отделаться, говорю: «Знаю я, сударь,
еще одну кличку,
да только сказать вам ее опасаюсь».
Неточные совпадения
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что
и на свете
еще не было, что может все сделать, все, все, все!
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли, что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери? Что? а? что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай тебе
еще награду за это?
Да если б знали, так бы тебе…
И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит,
и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах ты, рожа!
Мишка.
Да для вас, дядюшка,
еще ничего не готово. Простова блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш сядет за стол, так
и вам того же кушанья отпустят.
Осип (в сторону).А что говорить? Коли теперь накормили хорошо, значит, после
еще лучше накормят. (Вслух.)
Да, бывают
и графы.
— дворянин учится наукам: его хоть
и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за то, что не умеешь обманывать.
Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо
да набьешь себе карман, так
и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого
и важничаешь?
Да я плевать на твою голову
и на твою важность!