Неточные совпадения
Но боже мой, боже мой! как я только вспомню
да подумаю —
и что это тогда со мною поделалось, что я его, этакого негодивца Варнавку, слушал
и что даже до сего дня я
еще с ним как должно не расправился!
Отец протопоп гневались бы на меня за разговор с отцом Захарией, но все бы это не было долговременно; а этот просвирнин сын Варнавка, как вы его нынче сами видеть можете, учитель математики в уездном училище, мне тогда, озлобленному
и уязвленному, как подтолдыкнул: «
Да это, говорит, надпись туберозовская
еще, кроме того,
и глупа».
А Варнавка говорит: «Тем
и глупа, что
еще самый факт-то, о котором она гласит, недостоверен;
да и не только недостоверен, а
и невероятен.
А тут опять
еще эти го-марго,
да уж
и достаточно даже сделался уязвлен
и сам заговорил в вольнодумном штиле.
Что же сие полотняное бегство означает? означает оно то, что попадья моя выходит наипервейшая кокетка,
да еще к тому
и редкостная, потому что не с добрыми людьми, а с мужем кокетничает.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая,
и, проснувшись, уже не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое мнение словами Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, — говорит, — вам мне ткать это ваше: бе,
да рече,
да пече; это ваше бе, — говорит, — ничего не значит, потому что оно
еще тогда было писано, когда отец Савелий
еще не родился“.
6-го мая 1847 года. Прибыли к нам
еще два новые поляка, ксендз Алоизий Конаркевич
да пан Игнатий Чемерницкий, сей в летах самых юных, но уже
и теперь каналья весьма комплектная. Городничиха наша, яко полька, собрала около себя целый сонм соотичей
и сего последнего нарочито к себе приблизила. Толкуют, что сие будто потому, что сей юнец изряден видом
и мил манерами; но мне мнится, что здесь есть
еще нечто
и иное.
Оно бы, глядя на одних своих, пожалуй бы
и я был склонен заключить, как Кордай д'Армон, но, имея пред очами сих самых поляков, у которых всякая дальняя сосна своему бору шумит,
да раскольников, коих все обиды
и пригнетения не отучают любить Русь, поневоле должен ей противоречить
и думать, что есть
еще у людей любовь к своему отечеству!
7-го марта 1858 года. Исход Израилев был: поехали в Питер Россию направлять на все доброе все друзья мои —
и губернатор,
и его оный правитель,
да и нашего Чемерницкого за собой на изрядное место потянули. Однако мне его даже искренно жаль стало, что от нас уехал. Скука будто
еще более.
Робость имеет страшную, даже
и недавно, всего
еще года нет, как я его вечерами сама куда нужно провожала; но если расходится, кричит: «Не выдам своих! не выдам, —
да этак рукой машет
да приговаривает: — нет; резать всех, резать!» Так живу
и постоянно гляжу, что его в полицию
и в острог.
— Я его, признаюсь вам, я его наговорной водой всякий день пою. Он, конечно, этого не знает
и не замечает, но я пою, только не помогает, —
да и грех. А отец Савелий говорит одно: что стоило бы мне его куда-то в Ташкент сослать. «Отчего же, говорю,
еще не попробовать лаской?» — «А потому, говорит, что из него лаской ничего не будет, у него, — он находит, — будто совсем природы чувств нет». А мне если
и так, мне, детки мои, его все-таки жалко… —
И просвирня снова исчезла.
— Да-с, да-с, да-с, отрекся
и отрекаюсь! Вы мне
и здесь надоели, не только чтоб
еще на том свете я пожелал с вами видеться.
—
Да,
и у нее здесь
еще будет Туберозов.
—
Да,
и еще что такое? Подите вы прочь, пострелята! Так,
и что такое
еще? — любопытствовал Захария, распихивая с дороги детей.
«Много, — говорю, — вашею милостью взыскан», —
и сам опять сел чулок вязать. Я
еще тогда хорошо глазами видел
и даже в гвардию нитяные чулки на господина моего Алексея Никитича вязал. Вяжу, сударь, чулок-то,
да и заплакал. Бог знает чего заплакал, так, знаете, вспомнилось что-то про родных, пред днем ангела,
и заплакал.
— Ну-с, а тут уж что же: как приехали мы домой, они
и говорят Алексею Никитичу, «А ты, сынок, говорят, выходишь дурак, что смел свою мать обманывать,
да еще квартального приводил», —
и с этим велели укладываться
и уехали.
Вот, например, у Порохонцевых нет часов на камине,
да и камина вовсе нет; но камин, положим,
еще ничего, этого гигиена требует; а зачем эти бра, зачем эти куклы, наконец зачем эти часы, когда в зале часы есть?..
—
Да, разумеется, не годится: какой же шут теперь лечится от пореза травой. А впрочем, может быть
еще есть
и такие ослы. А где же это ваш муж?
— Да-с, — продолжал радостный учитель. —
И они сами
еще все будут довольны, что у них будет новый гость, а вы там сразу познакомитесь не только с Туберозовым, но
и с противным Ахилкой
и с предводителем.
—
Да; это тебе все равно, кому я их отдал, но отдай же
и ты кому-нибудь свою удаль: ты не юноша, тебе пятьдесят лет,
и ты не казак, потому что ты в рясе. А теперь
еще раз будь здоров, а мне пора ехать.
— Да-с; читает часы
и паремии, но обычая своего не изменяют
и на политичный вопрос владыки: «В чем ты провинился?»
еще политичнее, яко бы по непонятливости, ответил: «В этом подряснике, ваше преосвященство»,
и тем себе худшее заслужили, да-с!
И еще велел всем вам поклониться господин Термосесов; он встретился со мной в городе: катит куда-то шибко
и говорит: «Ах, постой, говорит, пожалуйста, дьякон, здесь у ворот: я тебе штучку сейчас вынесу: ваша почтмейстерша с дочерьми мне пред отъездом свой альбом навязала, чтоб им стихи написать, я его завез,
да и назад переслать не с кем.
— Да-с, сударь! Нехорошо! А
еще великан!.. Оставьте меня; старый заяц волков не боится, пускай его съедят! —
и с этим Николай Афанасьич, кряхтя, влез в свою большую крытую бричку
и уехал.
—
Да как же-с, не беда!
Еще какая беда-то! — подтвердил дьякон
и опять пропустил настойки.
— Да-с;
да этого еще-с мало, что голова-то моя на площади бы скатилась, а
еще и семь тысяч триста лет дьякон в православия день анафемой поминал бы меня, вместе с Гришкой Отрепьевым
и Мазепой!
— Ну-с, вот
и приезжает он, отец Ахилла, таким манером ко мне в Плодомасово верхом,
и становится на коне супротив наших с сестрицей окошек,
и зычно кричит: «Николаша! а Николаша!» Я думаю: господи, что такое? Высунулся в форточку,
да и говорю: «Уж не с отцом ли Савелием
еще что худшее, отец дьякон, приключилось?» — «Нет, говорят, не то, а я нужное дело к тебе, Николаша, имею. Я к тебе за советом приехал».
—
Да я, батушка, что же, я в ту пору стал очень в форточке-то зябнуть
и, чтобы поскорее отделаться, говорю: «Знаю я, сударь,
еще одну кличку,
да только сказать вам ее опасаюсь».
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.