Неточные совпадения
У матери были
дела с дядею: ей надлежала от него значительная сумма денег. Таких гостей обыкновенные люди принимают вообще нерадостно, но дядя мой был не таков: он встретил нас
с матерью приветливо, но поместил не в доме, а во флигеле. В обширном и почти пустом доме у него для нас места недостало.
Это очень обидело покойную матушку. Она мне не сказала ничего, но я при всей молодости моих тогдашних лет видел, как ее передернуло.
—
Это как вы хотите, — отвечал спокойно Калатузов, но, заметив, что непривычный к нашим порядкам учитель и в самом
деле намеревается бестрепетною рукой поставить ему «котелку», и сообразив, что в силу
этой отметки, он, несмотря на свое крупное значение в классе, останется
с ленивыми без обеда, Калатузов немножко привалился на стол и закончил: — Вы запишете мне нуль, а я на следующий класс буду все знать.
Я попал на именины и хотел, разумеется, сейчас же отсюда уйти; но меня схватили за руки и буквально силой усадили за пирог, а пока ели пирог, явился внезапно освободившийся от своих
дел капитан Постельников и
с ним мужчина
с страшными усищами:
это был поэт Трубицын.
Я просидел около десяти
дней в какой-то дыре, а в
это время вышло распоряжение исключить меня из университета,
с тем чтобы ни в какой другой университет не принимать; затем меня посадили на тройку и отвезли на казенный счет в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно, утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет,
дело мое не довели до ведома высшей власти. Сим родительским мероприятием положен был предел учености моей.
— Прекрасно-с! — и
с этим генерал неожиданно прискакнул ко мне петушком, взял меня руками за плечи, подвинул свое лицо к моему лицу, нос к носу и, глядя мне инквизиторски в глаза, заговорил: — А позвольте спросить вас, когда празднуется
день святого Филимона?
Два-три
дня я прожил так, на власть Божию, но в большом расстройстве, и многим, кто видел меня в
эти дни, казался чрезвычайно странным. Совершеннее притворяться меланхоликом, как выходило у меня без всякого притворства, было невозможно. На третий
день ко мне нагрянула комиссия,
с которой я, в крайнем моем замешательстве, решительно не знал, что говорить.
— Нельзя, голубчик,
этого нельзя… у нас по всем
этим делам начальствуют барыни — народ, за самым небольшим исключением, самый пустой и бестолковый, но требовательный, а от них, брат, подчас много зависит при случае… Ведь из того мы все
этих обществ и держимся. У нас нынче все по обществам; даже и попы и архиереи есть… Нынче
это прежние протекции очень
с успехом заменяет, а иным даже немалые и прямые выгоды приносит.
—
С чего им топиться! Бранят их, ругают, да что такое брань! что
это за тяжкая напасть? Про иного
дело скажут, а он сам на десятерых наврет еще худшего, — вот и затушевался.
— Как же-с, непременно есть, и вот недалеко ходить. Вон видите, за тем столом сидит пентюх-то, —
это известный православист, он меня на
днях как-то тут встречает и говорит: «Что ж вы, батюшка, нам-то ничего не даете?»
«Нет, а ты, — говорит, — еще подожди, что будет?» И потом он целый
день все со мной воевал и после обеда и, слава богу, заснул, а я, плачучи, вынула из сундука кусочек холстинки, что
с похорон дали, да и стала ему исподние шить; а он вдруг как вскочит. «Стой, говорит, злодейка! что ты
это делаешь?» — «Тебе, говорю, Маркел Семеныч, исподние шью». — «Врешь, говорит, ты
это не мне шьешь, а ты
это дьякону».
Отец Маркел говорит: «Я ничего не боюсь и поличное
с собою повезу», и повезли то бельишко
с собою; но все
это дело сочтено за глупость, и отец Маркел хоша отослан в монастырь на дьячевскую обязанность, но очень в надежде, что хотя они генерала Гарибальди и напрасно дожидались, но зато теперь скоро, говорит, граф Бисмарков из Петербурга адъютанта пришлет и настоящих русских всех выгонит в Ташкент баранов стричь…
— И, полноте! — отвечает становой, — да у меня-то о таких практических
делах вовсе и соображения нет. Я вот больше все по
этой части, — и он кивнул рукой на шкаф
с книгами.
Я никогда ничем дельным не послужил земле своей и потому при
этом случае, представлявшемся мне порадеть в ее пользу, взялся за
дело с энергией, какой даже не предполагал в себе.
«Извольте, говорю, Василий Иванович, если
дело идет о решительности, я берусь за
это дело, и школы вам будут, но только уж смотрите, Василий Иванович!» — «Что, спрашивает, такое?» — «А чтобы мои руки были развязаны, чтоб я был свободен, чтобы мне никто не препятствовал действовать самостоятельно!» Им было круто, он и согласился, говорит: «Господи! да Бог тебе в помощь, Ильюша, что хочешь
с ними делай, только действуй!» Я человек аккуратный, вперед обо всем условился: «смотрите же, говорю, чур-чура: я ведь разойдусь, могу и против земства ударить, так вы и там меня не предайте».
— Да-с; я очень просто
это делал: жалуется общество на помещика или соседей. «Хорошо, говорю, прежде школу постройте!» В ногах валяются, плачут… Ничего: сказал: «школу постройте и тогда приходите!» Так на своем стою. Повертятся, повертятся мужичонки и выстроят, и вот вам лучшее доказательство: у меня уже весь, буквально весь участок обстроен школами. Конечно, в
этих школах нет почти еще книг и учителей, но я уж начинаю второй круг, и уж
дело пошло и на учителей.
Это, спросите, как?
Переносясь воспоминаниями к
этому многознаменательному
дню моей жизни, я прежде всего вижу себя в очень большой зале, среди густой и пестрой толпы,
с первого взгляда как нельзя более напоминавшей мне группы из сцены на
дне моря в балете «Конек-Горбунок».
Но все
дело не в том, и не
это меня остановило, и не об
этом я размышлял, когда, отворив дверь губернаторского кабинета, среди описанной обстановки увидел пред самым большим письменным столом высокое
с резными украшениями кресло, обитое красным сафьяном, и на нем… настоящего геральдического льва, каких рисуют на щитах гербов.
Напиши откровенно и прямо, что ты
этого не можешь: и брось, потому что… что же
это такое, до чего же, наконец, будет расходиться у всех слово
с делом?
— Помилуйте, мало ли
дела теперь способному человеку, — отвечал мне, махнув рукою, губернатор и сейчас же добавил: — но я ничего не имею и против
этого места; и здесь способный человек мог бы, и очень бы мог кое-что делать, если бы только не
эта вечная путаница всех слов, инструкций, требований и… потом
эти наши суды-с!.. — Губернатор зажмурил глаза и пожал плечами. — Вы здесь уже несколько
дней, так вы должны были слышать о разбирательстве купца, избившего мещанина по его якобы собственной просьбе?
Если б
это вести как должно, то есть если бы не скрывать, что,
с одной стороны, панславистский вопрос —
это вопрос революционный; что вообще национальности —
дело аристократическое, ибо мужику-с все равно, русский
с него подати берет или нерусский, а насильственно обрусить никого нельзя, потому что… был-с век созидания искусственных монархий, а теперь…
Я тли месяца в постели лезал и послал самую плавдивую залобу, что козел на меня умысленно пуссен за мой патлиотизм, а они на смех завели
дело «о плободании меня козлом
с политицескими целями по польской интлиге» и во влемя моей болезни в Петелбулг статью послали «о полякуюссем козле», а тепель, после того как
это напецатано, уж я им нимало не опасен, потому сто сситаюсь сумаседсим и интлиганом.
В самом
деле: где же
это я и
с кем я?
— Какое же поумнеть? Мыла, разумеется, уж не ест; а пока сидел у меня — все пальцами нос себе чистил. Из ничего ведь, батюшка, только Бог свет создал, да и
это нынешние ученые у него оспаривают. Нет-с; сей Калатузов только помудренел. Спрашиваю его, что, как его
дела идут?
Тягостнейшие на меня напали размышления. «Фу ты, — думаю себе, — да что же
это, в самом
деле, за патока
с имбирем, ничего не разберем! Что
это за люди, и что за странные у всех заботы, что за скорби, страсти и волнения? Отчего
это все так духом взмешалось, взбуровилось и что, наконец, из
этого всего выйдет? Что снимется пеною, что падет осадкой на
дно и что отстоится и пойдет на потребу?»
Записка не пишется, да и что писать, сам не знаю, а уж в уме у меня начали зарождаться лукавые замыслы, как бы свалить
это дело с плеч долой.
Это было письмо Фортунатова к предводителю моего уезда. Касающаяся до меня фраза заключалась в следующем: «Кстати, к вам, по соседству, приехал помещик Орест Ватажков; он человек бывалый за границей и наверно близко знает, как в чужих краях устраивают врачебную часть в селениях. Прихватите-ка и его сюда:
дело это непременно надо свалить к черту
с плеч».
Старик
этот был мне теперь вдвое мил; я рассказал ему все свои недоумения и сюрпризы
с такою полною откровенностью,
с какою можно рассказывать свои
дела только сердечнейшему другу.
Пошел доказывать, что меня надо… подобрать… а губернатор без решимости… он сейчас и согласен, и меня не только не наградили, а остановили на половине
дела; а тут еще земство начинает действовать и тоже взялось за меня, и вот я под судом и еду в Петербург в министерство, чтоб искать опоры; и… буду там служить, но уж
это чертово земство пропеку-с!
— А
это, — отвечает мне младший из моих гостей, — на сих
днях в балете бенефис одной танцовщицы, которая…
с ней очень многие важные лица знакомы, потому что она не только танцует, но… elle visite les pauvres [Она посещает бедных — Франц.] и…
— Отлично-с, — говорю, — но что же мне до
этого за
дело?
Оказалось, что
с перепугу, что его ловят и преследуют на суровом севере, он ударился удирать на чужбину через наш теплый юг, но здесь
с ним тоже случилась маленькая неприятность, не совсем удобная в его почтенные годы: на сих
днях я получил уведомление, что его какой-то армейский капитан невзначай выпорол на улице, в Одессе, во время недавних сражений греков
с жидами, и добродетельный Орест Маркович Ватажков столь удивился
этой странной неожиданности, что, возвратясь выпоротый к себе в номер, благополучно скончался «естественною смертью», оставив на столе билет на пароход,
с которым должен был уехать за границу вечером того самого
дня, когда пехотный капитан высек его на тротуаре, неподалеку от здания новой судебной палаты.