Над этой историей иногда подшучивали. Случай этой и объяснялся тем, что
как у всех было подозрение — не ограбил бы тетушку Селиван, так точно и Селиван имел сильное подозрение: не завезли ли нас кучер и лакей на его двор нарочно с тем умыслом, чтобы украсть здесь ночью тетушкины деньги и потом свалить все удобнейшим образом на подозрительного Селивана.
Неточные совпадения
Он пропал совершенно неожиданно, и притом так необдуманно,
как не делал еще до него никакой другой беглец. Селиван решительно ничего ни
у кого не унес, и даже
все данные ему для продажи калачи лежали на его лотке, и тут же уцелели
все деньги, которые он выручил за то, что продал; но сам он домой не возвращался.
Являлся ли Селиван
у своего двора овцою или теленком, — его
все равно узнавали и били, и ни в
каком виде ему не удавалось укрыться.
А между тем час езды по скверной дороге начал на меня действовать неблагоприятно — старый буланый мне надоел, и во мне охладела охота держать в руках веревочные вожжи; но невдалеке, на горизонте, засинел Селиванов лес, и
все ожило. Сердце забилось и заныло,
как у Вара при входе в Тевтобургские дебри. А в это же время из-под талой межи выскочил заяц и, пробежав через дорогу, понесся по полю.
Но
как бы то ни было, мы нашими россказнями причинили Селивану много горя: его обыскивали, осматривали
весь его лес и самого его содержали долгое время под караулом, но ничего подозрительного
у него не нашли, и следов виденной нами убитой женщины тоже никаких не оказалось.
Но это был не сон, не фантазия, а судьбе действительно угодно было привести нас в эту страшную ночь в страшный двор Селивана, и мы не могли искать себе спасения нигде в ином месте, потому что кругом не было вблизи никакого другого жилья. А между тем с нами была еще тетушкина шкатулка, в которой находилось тридцать тысяч ее денег, составлявших
все ее состояние.
Как остановиться с таким соблазнительным богатством
у такого подозрительного человека,
как Селиван?
Но зато,
как при свете Селиванова фонаря я разом увидал лица
всех бывших на той ужасной сцене людей, так теперь я в одно мгновенье вспомнил
все — кто я, где я, зачем я здесь, кто есть
у меня милые и дорогие в отцовском доме, — стало
всего и
всех жалко, и больно, и страшно, и мне хотелось закричать, но это-то и было невозможно.
Представьте себе, что ее не было! Да, да, ее-то одной только и не было ни в комнатах между внесенными вещами, ни в повозке — словом, нигде… Шкатулка, очевидно, осталась там и теперь — в руках Селивана… Или… может быть, даже он ее еще ночью выкрал. Ему ведь это было возможно; он,
как хозяин, мог знать
все щелки своего дрянного дома, и этих щелок
у него, наверно, не мало. Могла
у него быть и подъемная половица и приставная дощечка в перегородке.
Это был совет умный и прекрасный. В дальнейшие годы моей жизни я сблизился с Селиваном и имел счастье видеть,
как он
у всех сделался человеком любимым и почетным.
Я видел,
как изменилось к лучшему его положение —
как у него в доме водворилось спокойствие и мало-помалу заводился достаток;
как вместо прежних хмурых выражений на лицах людей, встречавших Селивана, теперь
все смотрели на него с удовольствием.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и
у окна // Сидит она… и
всё она!..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.