Неточные совпадения
— Повествуют
так, что пишет будто
бы раз один благочинный высокопреосвященному владыке, что будто
бы, говорит,
так и
так, этот попик ужасная пьяница, — пьет вино и в приходе не годится.
— А не знаю, право, как вам на это что доложить? Не следует, говорят, будто
бы за них бога просить, потому что они самоуправцы, а впрочем, может быть, иные, сего не понимая, и о них молятся. На Троицу, не то на Духов день, однако, кажется, даже всем позволено за них молиться. Тогда и молитвы
такие особенные читаются. Чудесные молитвы, чувствительные; кажется, всегда
бы их слушал.
— Не знаю-с. Об этом надо спросить у кого-нибудь из начитанных: те, думается, должны
бы знать; да как мне это ни к чему,
так и не доводилось об этом говорить.
Тогда в Москву англичанин Рарей приезжал, — «бешеный усмиритель» он назывался, —
так она, эта подлая лошадь, даже и его чуть не съела, а в позор она его все-таки привела; но он тем от нее только и уцелел, что, говорят, стальной наколенник имел,
так что она его хотя и ела за ногу, но не могла прокусить и сбросила; а то
бы ему смерть; а я ее направил как должно.
— А не знаю, право, как вам сказать… Я ведь много что происходил, мне довелось быть-с и на конях, и под конями, и в плену был, и воевал, и сам людей бил, и меня увечили,
так что, может быть, не всякий
бы вынес.
Я
бы все это от своего характера пресвободно и исполнил, но только что размахнулся да соскочил с сука и повис, как, гляжу, уже я на земле лежу, а передо мною стоит цыган с ножом и смеется — белые-пребелые зубы, да
так ночью середь черной морды и сверкают.
— Вот за печать с тебя надо
бы прибавку, потому что я
так со всех беру, но только уже жалею твою бедность и не хочу, чтобы моих рук виды не в совершенстве были. Ступай, — говорит, — и кому еще нужно — ко мне посылай.
Господам, разумеется, это не пристало, и они от этого сейчас в сторону; да и где им с этим татарином сечься, он
бы, поганый, их всех перебил. А у моего ремонтера тогда уже и денег-то не очень густо было, потому он в Пензе опять в карты проигрался, а лошадь ему, я вижу, хочется. Вот я его сзади дернул за рукав, да и говорю:
так и
так, мол, лишнего сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я с Савакиреем сяду потягаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю...
«Ну
так что же, мол,
такое, что я его убил? Ведь это дело любовное. А разве лучше было
бы, если
бы он меня засек?»
— Нет-с, отчего же, если
бы у меня ноги в своем виде оставались,
так я, наверно, давно
бы назад в отечество ушел.
«Что же это, — говорю, — вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы
бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век
таким калекой быть, что ступить не могу».
«Ну, — говорю, — легко ли мне обязанность татарчат воспитывать. Кабы их крестить и причащать было кому, другое
бы еще дело, а то что же: сколько я их ни умножу, все они ваши же будут, а не православные, да еще и обманывать мужиков станут, как вырастут».
Так двух жен опять взял, а больше не принял, потому что если много баб,
так они хоть и татарки, но ссорятся, поганые, и их надо постоянно учить.
Ах, судари, как это все с детства памятное житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг нагнетать на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и столько лет на духу не был, и живешь невенчаный и умрешь неотпетый, и охватит тебя тоска, и… дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жены, ни дети, и никто
бы тебя из поганых не видал, и начнешь молиться… и молишься….
так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где слезы падали — утром травку увидишь.
Человек хороший, и, видно, к вере своей усердный, и весь в
таких лохмотках, что вся плоть его видна, а стал говорить про веру,
так даже, кажется, никогда
бы его не перестал слушать.
«Ну, мало ли, — говорит, — что; ты ждал, а зачем ты, — говорит, — татарок при себе вместо жен держал… Ты знаешь ли, — говорит, — что я еще милостиво делаю, что тебя только от причастия отлучаю, а если
бы тебя взяться как должно по правилу святых отец исправлять,
так на тебе на живом надлежит всю одежду сжечь, но только ты, — говорит, — этого не бойся, потому что этого теперь по полицейскому закону не позволяется».
Я согласился и жил отлично целые три года, не как раб и наемник, а больше как друг и помощник, и если,
бы не выходы меня одолели,
так я мог
бы даже себе капитал собрать, потому что, по ремонтирскому заведению, какой заводчик ни приедет, сейчас сам с ремонтером знакомится, а верного человека подсылает к конэсеру, чтобы как возможно конэсера на свою сторону задобрить, потому что заводчики знают, что вся настоящая сила не в ремонтере, а в том, если который имеет при себе настоящего конэсера.
И, наконец, стал я исполняться одной мысли: как
бы мне
так устроить, чтобы и свое усердие к выходу исполнить и княжеские деньги соблюсти?
— А ты знаешь ли, любезный друг: ты никогда никем не пренебрегай, потому что никто не может знать, за что кто какой страстью мучим и страдает. Мы, одержимые, страждем, а другим зато легче. И сам ты если какую скорбь от какой-нибудь страсти имеешь, самовольно ее не бросай, чтобы другой человек не поднял ее и не мучился; а ищи
такого человека, который
бы добровольно с тебя эту слабость взял.
А он настаивает, что будто
бы я не
так слушаю, и говорит мне божественным языком...
Выбрал
такой предлог, что будто
бы надо самому ехать лекарств для лошадей у травщиков набрать, и поехал, но поехал не спроста, а с хитрым подходом.
«Ох, — думаю себе, — как
бы он на дитя-то как станет смотреть, то чтобы на самое на тебя своим несытым сердцем не глянул! От сего тогда моей Грушеньке много добра не воспоследует». И в
таком размышлении сижу я у Евгеньи Семеновны в детской, где она велела няньке меня чаем поить, а у дверей вдруг слышу звонок, и горничная прибегает очень радостная и говорит нянюшке...
Я этого
так терпеть не люблю, что ни одной
бы минуты здесь не остался и сейчас
бы ушел, но только мне очень было жаль Грушу, и никак я не могу узнать; где же это она делась?
— На счастье, — говорит, — мое, шелковый шнурочек у меня на шее не крепок был, перезниял и перервался, потому что я давно на нем ладанку носила, а то
бы он мне горло передушил; да я полагаю
так, что он того именно и хотел, потому что даже весь побелел и шипит...
«Я
бы за вас
так, без платы, пошел, да у меня бумаг нет».
«Слушайте, мои благодетели. Нет ли из вас кого
такого, который на душе смертный грех за собой знает? Помилуй бог, как
бы ему хорошо теперь своей кровью беззаконие смыть?»
— А то как же иначе-с? Ведь это уже в монастыре
такое призвание, но я
бы этого, по совести скажу, сам не сумел, а меня тому один совершенный старец научил, потому что он был опытный и мог от всякого искушения пользовать. Как я ему открылся, что мне все Груша столь живо является, что вот словно ею одною вокруг меня весь воздух дышит, то он сейчас кинул в уме и говорит...
Колени у человека, — говорит, — первый инструмент: как на них падешь, душа сейчас
так и порхнет вверх, а ты тут, в сем возвышении, и бей поклонов земных елико мощно, до изнеможения, и изнуряй себя постом, чтобы заморить, и дьявол как увидит твое протягновение на подвиг, ни за что этого не стерпит и сейчас отбежит, потому что он опасается, как
бы такого человека своими кознями еще прямее ко Христу не привести, и помыслит: «Лучше его оставить и не искушать, авось-де он скорее забудется».
«Ну что, мол, я тебе сделаю: молиться мне за тебя нельзя, потому что ты жид, да хоть
бы и не жид,
так я благодати не имею за самоубийц молить, а пошел ты от меня прочь в лес или в пустыню».
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора
бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я
так люблю // Татьяну милую мою!
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог
бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и
так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар, как будто
бы они отхватали не переводя духа станцию.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.