Неточные совпадения
— Нет-с, не замечал; да и вы, впрочем, на
мои слова в этом не полагайтесь, потому что я ведь у службы редко бываю.
— Это недавно-с, всего несколько лет после всей прошедшей
моей жизни.
Оттуда людей послали на мост, а граф там
с игуменом переговорили, и по осени от нас туда в дары целый обоз пошел
с овсом, и
с мукою, и
с сушеными карасями, а меня отец кнутом в монастыре за сараем по штанам продрал, но настояще пороть не стали, потому что мне, по
моей должности, сейчас опять верхом надо было садиться.
Но только ночью я сплю и вдруг слышу, на полочке над
моей кроватью голубь
с кем-то сердито бьется.
— Как ты эдак смеешь говорить: ты разве не знаешь, что это
моя кошка и ее сама графиня ласкала, — да
с этим ручкою хвать меня по щеке, а я как сам тоже
с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от дверей грязную метлу, да ее метлою по талии…
— Вот за печать
с тебя надо бы прибавку, потому что я так со всех беру, но только уже жалею твою бедность и не хочу, чтобы
моих рук виды не в совершенстве были. Ступай, — говорит, — и кому еще нужно — ко мне посылай.
Барин
мой, отец его, из полячков был чиновник и никогда, прохвостик, дома не сидел, а все бегал по своим товарищам в карты играть, а я один
с этой
моей воспитомкой,
с девчурочкой, и страшно я стал к ней привыкать, потому что скука для меня была тут несносная, и я от нечего делать все
с ней упражнялся.
«Ну, — думаю, — опять это мне про монашество пошло!» и
с досадою проснулся и в удивлении вижу, что над
моею барышнею кто-то стоит на песку на коленях, самого нежного вида, и река-рекой разливается-плачет.
— Ну, хорошо, — говорит, — ну, не хочешь дитя мне отдать, так по крайней мере не сказывай, — говорит, —
моему мужу, а твоему господину, что ты меня видел, и приходи завтра опять сюда на это самое место
с ребенком, чтобы я его еще поласкать могла.
И таким манером пошли у нас тут над лиманом свидания: барыня все
с дитем, а я сплю, а порой она мне начнет рассказывать, что она того… замуж в своем месте за
моего барина насильно была выдана… злою мачехою и того… этого мужа своего она не того… говорит, никак не могла полюбить.
Потому муж
мой, как сам, говорит, знаешь, неаккуратной жизни, а этот
с этими… ну, как их?.,
с усиками, что ли, прах его знает, и очень чисто, говорит, он завсегда одевается, и меня жалеет, но только же опять я, говорит, со всем
с этим все-таки не могу быть счастлива, потому что мне и этого дитя жаль.
А теперь мы, говорит,
с ним сюда приехали и стоим здесь на квартире у одного у его товарища, но я живу под большим опасением, чтобы
мой муж не узнал, и мы скоро уедем, и я опять о дите страдать буду.
— Неужто же, — вскрикивает она, — неужто же мне опять
с дитем
моим должно расставаться?
Он огорчился, весь покраснел, да на меня; но мне, сами можете видеть
мою комплекцыю, — что же мне
с форменным офицером долго справляться; я его так слегка пихнул, он и готов: полетел и шпоры вверх задрал, а сабля на сторону отогнулася. Я сейчас топнул, на эту саблю его ногой наступил и говорю...
— Подлец, подлец, изверг! — и
с этим в лицо мне плюнул и ребенка бросил, а уже только эту барыньку увлекает, а она в отчаянии прежалобно вопит и, насильно влекома, за ним хотя следует, но глаза и руки сюда ко мне и к дите простирает… и вот вижу я и чувствую, как она, точно живая, пополам рвется, половина к нему, половина к дитяти… А в эту самую минуту от города, вдруг вижу, бегит
мой барин, у которого я служу, и уже в руках пистолет, и он все стреляет из того пистолета да кричит...
Так мы и ускакали и девчурку,
мою воспитомку,
с собой увезли, а тому
моему барину коза, да деньги, да
мой паспорт остались.
— Так-с,
мой, по всем правам
мой, но только на одну минуту, а каким манером, извольте про это слушать, если угодно.
Господам, разумеется, это не пристало, и они от этого сейчас в сторону; да и где им
с этим татарином сечься, он бы, поганый, их всех перебил. А у
моего ремонтера тогда уже и денег-то не очень густо было, потому он в Пензе опять в карты проигрался, а лошадь ему, я вижу, хочется. Вот я его сзади дернул за рукав, да и говорю: так и так, мол, лишнего сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я
с Савакиреем сяду потягаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю...
Я
с ними больше и говорить не стал и не видел их больше, как окромя одного, и то случаем: пригонил отколь-то раз один
мой сынишка и говорит...
Я
с ним попервоначалу было спорить зачал, что какая же, мол, ваша вера, когда у вас святых нет, но он говорит: есть, и начал по талмуду читать, какие у них бывают святые… очень занятно, а тот талмуд, говорит, написал раввин Иовоз бен Леви, который был такой ученый, что грешные люди на него смотреть не могли; как взглянули, сейчас все умирали, через что бог позвал его перед самого себя и говорит: «Эй ты, ученый раввин, Иовоз бен Леви! то хорошо, что ты такой ученый, но только то нехорошо, что чрез тебя, все
мои жидки могут умирать.
«Я, братцы
мои, от нее,
с татарвой живучи, совсем отвык».
И приказал управителю еще раз меня высечь
с оглашением для всеобщего примера и потом на оброк пустить. Так и сделалось: выпороли меня в этот раз по-новому, на крыльце, перед конторою, при всех людях, и дали паспорт. Отрадно я себя тут-то почувствовал, через столько лет совершенно свободным человеком,
с законною бумагою, и пошел. Намерениев у меня никаких определительных не было, но на
мою долю бог послал практику.
— Отчего же-с;
с большим
моим удовольствием.
И
мой князь это чувствовал и высоко меня уважал, и мы жили
с ним во всем в полной откровенности.
«Вы, — отвечает, — изволили отгадать,
мой полупочтеннейший, продулся я-с, продулся».
— А то, что какое же
мое, несмотря на все это, положение? Несмотря на все это, я, — говорит, — нисколько не взыскан и вышел ничтожеством, и, как ты сейчас видел, я ото всех презираем. — И
с этими словами опять водки потребовал, но на сей раз уже велел целый графин подать, а сам завел мне преогромную историю, как над ним по трактирам купцы насмехаются, и в конце говорит...
— Ну так не робей же, — говорит, — это все дело
моих рук, и я тебя за твое угощение отблагодарю: все
с тебя сниму.
— А я, — говорит, — лекарь, и ты должен
мои приказания исполнять и принимать лекарство, — и
с этим налил и мне и себе по рюмке и начал над
моей рюмкой в воздухе, вроде как архиерейский регент, руками махать.
Я же хоть силу в себе и ощущал, но думаю, во-первых, я пьян, а во-вторых, что если десять или более человек на меня нападут, то и
с большою силою ничего
с ними не сделаешь, и оберут, а я хоть и был в кураже, но помнил, что когда я, не раз вставая и опять садясь, расплачивался, то
мой компаньон, баринок этот, видел, что у меня
с собою денег тучная сила.
И потому вдруг мне, знаете, впало в голову: нет ли
с его стороны ко вреду
моему какого-нибудь предательства?
И много-с она пела, песня от песни могучее, и покидал я уже ей много, без счету лебедей, а в конце, не знаю, в который час, но уже совсем на заре, точно и в самом деле она измаялась, и устала, и, точно
с намеками на меня глядя, завела: «Отойди, не гляди, скройся
с глаз
моих».
«Молодец, — отвечает
мой князь, — молодец вы,
мой почти полупочтевнейший и премногомалозначащий Иван Северьянович! именно-с, именно гибнуть-то и радостно, и вот то-то мне теперь и сладко, что я для нее всю
мою жизнь перевернул: и в отставку вышел, и имение заложил, и
с этих пор стану тут жить, человека не видя, а только все буду одной ей в лицо смотреть».
«Пти-ком-пё», — говорю, и сказать больше нечего, а она в эту минуту вдруг как вскрикнет: «А меня
с красоты продадут, продадут», да как швырнет гитару далеко
с колен, а
с головы сорвала косынку и пала ничком на диван, лицо в ладони уткнула и плачет, и я, глядя на нее, плачу, и князь… тоже и он заплакал, но взял гитару и точно не пел, а, как будто службу служа, застонал: «Если б знала ты весь огонь любви, всю тоску души
моей пламенной», — да и ну рыдать.
— А нет ли, — говорит, — там где-нибудь
моей с ним разлучницы? Скажи мне: может, он допреж меня кого любил и к ней назад воротился, или не задумал ли он, лиходей
мой, жениться? — А у самой при этом глаза так и загорятся, даже смотреть ужасно.
— Же ву при, — говорит, — пожалуйста, пусть она
с нянею в
моей карете поездит, покатается.
— Страсть надоела; но слава богу, на
мое счастье, они
с Голованом большие друзья.
И стало мне таково грустно, таково тягостно, что даже, чего со мною и в плену не было, начал я
с невидимой силой говорить и, как в сказке про сестрицу Аленушку сказывают, которую брат звал, зову ее,
мою сиротинушку Грунюшку, жалобным голосом...
— Родная
моя! — говорю, — голубушка! живая ли ты или
с того света ко мне явилася? Ничего, — говорю, — не потаись, говори правду: я тебя, бедной сироты, и мертвой не испугаюсь.
«Что тебе до
моего шнурка; он чистый был, а это на мне
с тоски почернел от тяжелого пота».
«Чего же мне лучше этого случая ждать, чтобы жизнь кончить? благослови, господи, час
мой!» — и вышел, разделся, «Отчу» прочитал, на все стороны начальству и товарищам в землю ударил и говорю в себе: «Ну, Груша, сестра
моя названая, прими за себя кровь
мою!» — да
с тем взял в рот тонкую бечеву, на которой другим концом был канат привязан, да, разбежавшись
с берегу, и юркнул в воду.
— Для чего же-с? что больше повиноваться, то человеку спокойнее жить, а особенно в
моем послушании и обижаться нечем: к службам я в церковь не хожу иначе, как разве сам пожелаю, а исправляю свою должность по-привычному, скажут: «запрягай, отец Измаил» (меня теперь Измаилом зовут), — я запрягу; а скажут: «отец Измаил, отпрягай», — я откладываю.
— Постоянно-с в кучерах. В монастыре этого
моего звания офицерского не опасаются, потому что я хотя и в малом еще постриге, а все же монах и со всеми сравнен.