Неточные совпадения
А угодник и наименовал того попика, что за пьянство места лишен, и сам удалился; а владыко проснулись и думают: «К чему это причесть; простой это сон, или мечтание, или духоводительное видение?» И
стали они размышлять и,
как муж ума во всем свете именитого, находят, что это простой сон, потому что статочное ли дело, что святой Сергий, постник и доброго, строгого жития блюститель, ходатайствовал об иерее слабом, творящем житие
с небрежением.
После этого мы пили вдвоем
с ним очень много рому, до того, что он раскраснелся и говорит,
как умел: «Ну, теперь, мол, открывай, что ты
с конем делал?» А я отвечаю: «Вот что…» — да глянул на него
как можно пострашнее и зубами заскрипел, а
как горшка
с тестом на ту пору при себе не имел, то взял да для примеру стаканом на него размахнул, а он вдруг, это видя,
как нырнет — и спустился под стол, да потом
как шаркнет к двери, да и был таков, и негде его
стало и искать.
Я обрадовался этому случаю и изо всей силы затянул «дддд-и-и-и-т-т-т-ы-о-о», и
с версту все это звучал, и до того разгорелся, что
как стали мы нагонять парный воз, на кого я кричал-то, я и
стал в стременах подниматься и вижу, что человек лежит на сене на возу, и
как его, верно, приятно на свежем поветрии солнышком пригрело, то он, ничего не опасаяся, крепко-прекрепко спит, так сладко вверх спиною раскинулся и даже руки врозь разложил, точно воз обнимает.
Я
с ним и забавлялся — все его этим голубенком дразню; да потом
как стал пичужку назад в гнездо класть, а он уже и не дышит.
Но он хоть силой плох, но отважный был офицерик: видит, что сабельки ему у меня уже не отнять, так распоясал ее, да
с кулачонками ко мне борзо кидается… Разумеется, и эдак он от меня ничего, кроме телесного огорчения, для себя не получил, но понравилось мне,
как он характером своим был горд и благороден: я не беру его денег, и он их тоже не
стал подбирать.
«Ну
как же, — думаю себе, — так я тебе к
стану их держать? Пускай любятся!» — да догнал барыньку
с уланом, даю им дитя и говорю...
— Да-с, он через свое упорство да через политику так глупо себя допустил, что его больше и на свете не
стало, — отвечал добродушно и бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него, если не
с ужасом, то
с немым недоумением,
как будто почувствовал необходимость пополнить свой рассказ пояснением.
— Да-с, разумеется, на татарке. Сначала на одной, того самого Савакирея жене, которого я пересек, только она, эта татарка, вышла совсем мне не по вкусу: благая какая-то и все
как будто очень меня боялась и нимало меня не веселила. По мужу, что ли, она скучала, или так к сердцу ей что-то подступало. Ну, так они заметили, что я ею
стал отягощаться, и сейчас другую мне привели, эта маленькая была девочка, не более
как всего годов тринадцати… Сказали мне...
— А разно…
Как ей, бывало, вздумается; на колени, бывало, вскочит; либо спишь, а она
с головы тюбетейку ногой скопнет да закинет куда попало, а сама смеется.
Станешь на нее грозиться, а она хохочет, заливается, да,
как русалка, бегать почнет, ну а мне ее на карачках не догнать — шлепнешься, да и сам рассмеешься.
Ах, судари,
как это все
с детства памятное житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и
станет вдруг нагнетать на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и столько лет на духу не был, и живешь невенчаный и умрешь неотпетый, и охватит тебя тоска, и… дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жены, ни дети, и никто бы тебя из поганых не видал, и начнешь молиться… и молишься…. так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где слезы падали — утром травку увидишь.
Я
с ними больше и говорить не
стал и не видел их больше,
как окромя одного, и то случаем: пригонил отколь-то раз один мой сынишка и говорит...
Жидовин, батюшки,
как клялся, что денег у него нет, что его бог без всего послал,
с одной мудростью, ну, однако, они ему не поверили, а сгребли уголья, где костер горел, разостлали на горячую золу коневью шкуру, положили на нее и
стали потряхивать.
А он мало спустя опять зашипел, да уже совсем на другой манер, —
как птица огненная, выпорхнул
с хвостом, тоже
с огненным, и огонь необыкновенно
какой,
как кровь красный, а лопнет, вдруг все желтое сделается и потом синее
станет.
С того и пошло; и капитал расти и усердное пьянство, и месяца не прошло,
как я вижу, что это хорошо: обвешался весь бляхами и коновальскою сбруею и начал ходить
с ярмарки на ярмарку и везде бедных людей руководствую и собираю себе достаток и все магарычи пью; а между тем
стал я для всех барышников-цыганов все равно что божия гроза, и узнал стороною, что они собираются меня бить.
Эта же краля
как пошла, так
как фараон плывет — не колыхнется, а в самой, в змее, слышно,
как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечок идет, а
станет, повыгнется, плечом ведет и бровь
с носком ножки на одну линию строит…
Наскучит!» Но в подробности об этом не рассуждаю, потому что
как вспомню, что она здесь, сейчас чувствую, что у меня даже в боках жарко
становится, и в уме мешаюсь, думаю: «Неужели я ее сейчас увижу?» А они вдруг и входят: князь впереди идет и в одной руке гитару
с широкой алой лентой несет, а другою Грушеньку, за обе ручки сжавши, тащит, а она идет понуро, упирается и не смотрит, а только эти ресничищи черные по щекам
как будто птичьи крылья шевелятся.
Допреж сего у нас
с ним все было по-военному, в простоте, а теперь
стало все на политике, и что мне надо князю сказать, то не иначе
как через камердинера.
И
стало мне таково грустно, таково тягостно, что даже, чего со мною и в плену не было, начал я
с невидимой силой говорить и,
как в сказке про сестрицу Аленушку сказывают, которую брат звал, зову ее, мою сиротинушку Грунюшку, жалобным голосом...
Тут татарам меня уже бить нельзя, потому что я
как раз под ущельем
стал, и чтобы им стрелять в меня, надо им из щели высунуться, а наши их
с того берега пулями
как песком осыпают.
—
Как же-с: в двух переменах танцевать надо и кувыркаться, а кувыркнуться страсть неспособно, потому что весь обшит лохматой шкурой седого козла вверх шерстью; и хвост долгий на проволоке, но он постоянно промеж ног путается, а рога на голове за что попало цепляются, а годы уже
стали не прежние, не молодые, и легкости нет; а потом еще во все продолжение представления расписано меня бить.
—
Как же-с; не раз говорил; да что же, когда справок нет… не верят, так и в монастырь светскую ложь занес, и здесь из благородных числюсь. Да уже все равно доживать: стар
становлюсь.
— Долго-с; и все одним измором его, врага этакого, брал, потому что он другого ничего не боится: вначале я и до тысячи поклонов ударял и дня по четыре ничего не вкушал и воды не пил, а потом он понял, что ему со мною спорить не ровно, и оробел, и слаб
стал: чуть увидит, что я горшочек пищи своей за окно выброшу и берусь за четки, чтобы поклоны считать, он уже понимает, что я не шучу и опять простираюсь на подвиг, и убежит. Ужасно ведь,
как он боится, чтобы человека к отраде упования не привести.
— Ну нет-с:
как же можно сравнить? здесь и церковный звон слышно, и товарищи навещали. Придут, сверху над ямой
станут, и поговорим, а отец казначей жернов мне на веревке велели спустить, чтобы я соль для поварни молол.
Какое же сравнение со степью или
с другим местом.
— Нет-с, это не потому, совсем не для холода, а для другой причины, так
как я
стал пророчествовать.