Неточные совпадения
Ну, тут я вижу,
что он пардону просит, поскорее с него сошел, протер ему глаза, взял за вихор и говорю: «Стой, собачье мясо, песья снедь!» да как дерну его книзу — он на колени передо мною и пал, и с той поры
такой скромник сделался,
что лучше требовать не надо: и садиться давался и ездил, но только скоро издох.
Ну зато, которые оборкаются и останутся жить, из тех тоже немалое число, учивши, покалечить придется, потому
что на их дикость одно средство — строгость, но зато уже которые все это воспитание и науку вынесут,
так из этих
такая отборность выходит,
что никогда с ними никакой заводской лошади не сравниться по ездовой добродетели.
Мы этих офицерских кофишенками звали, потому
что на них нет никакого удовольствия ехать,
так как на них офицеры даже могут сидеть, а те были просто зверь, аспид и василиск, все вместе: морды эти одни
чего стоили, или оскал, либо ножищи, или гривье…
ну то есть, просто сказать, ужасть!
—
Ну так, может быть, еще что-нибудь есть, может быть, серебряный крест на шее, или вон это
что у тебя в ухе: серьга?
—
Ну, хорошо, — говорит, —
ну, не хочешь дитя мне отдать,
так по крайней мере не сказывай, — говорит, — моему мужу, а твоему господину,
что ты меня видел, и приходи завтра опять сюда на это самое место с ребенком, чтобы я его еще поласкать могла.
Потому муж мой, как сам, говорит, знаешь, неаккуратной жизни, а этот с этими…
ну, как их?., с усиками,
что ли, прах его знает, и очень чисто, говорит, он завсегда одевается, и меня жалеет, но только же опять я, говорит, со всем с этим все-таки не могу быть счастлива, потому
что мне и этого дитя жаль.
А хан Джангар видит,
что на всех от нее зорость пришла и господа на нее как оглашенные цену наполняют, кивнул чумазому татарчонку, а тот как прыг на нее, на лебедушку, да и
ну ее гонить, — сидит, знаете, по-своему, по-татарски, коленками ее ежит, а она под ним окрыляется и точно птица летит и не всколыхнет, а как он ей к холочке принагнется да на нее гикнет,
так она
так вместе с песком в один вихорь и воскурится.
Татарва — те ничего:
ну, убил и убил: на то
такие были кондиции, потому
что и он меня мог засечь, но свои, наши русские, даже досадно как этого не понимают, и взъелись.
«
Ну, вам
что такого?
что вам за надобность?»
— Это у них самое обыкновенное средство: если они кого полюбят и удержать хотят, а тот тоскует или попытается бежать, то и сделают с ним, чтобы он не ушел.
Так и мне, после того как я раз попробовал уходить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: «Знаешь, Иван, ты, говорят, нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем»;
ну и испортили мне
таким манером ноги,
так что все время на карачках ползал.
— Да-с, разумеется, на татарке. Сначала на одной, того самого Савакирея жене, которого я пересек, только она, эта татарка, вышла совсем мне не по вкусу: благая какая-то и все как будто очень меня боялась и нимало меня не веселила. По мужу,
что ли, она скучала, или
так к сердцу ей что-то подступало.
Ну,
так они заметили,
что я ею стал отягощаться, и сейчас другую мне привели, эта маленькая была девочка, не более как всего годов тринадцати… Сказали мне...
«
Ну, — говорю, — легко ли мне обязанность татарчат воспитывать. Кабы их крестить и причащать было кому, другое бы еще дело, а то
что же: сколько я их ни умножу, все они ваши же будут, а не православные, да еще и обманывать мужиков станут, как вырастут».
Так двух жен опять взял, а больше не принял, потому
что если много баб,
так они хоть и татарки, но ссорятся, поганые, и их надо постоянно учить.
Я думаю: «
Ну,
что же на это роптать: они люди должностные, и, может быть, им со мною неловко иначе при татарах обойтися», — и оставил, а выбрал
такой час,
что они были одни в особливой ставке, и кинулся к ним и уже со всею откровенностью им все рассказал,
что самую жестокую участь претерпеваю, и прошу их...
И не поехал: зашагал во всю мочь, не успел опомниться, смотрю, к вечеру третьего дня вода завиднелась и люди. Я лег для опаски в траву и высматриваю:
что за народ
такой? Потому
что боюсь, чтобы опять еще в худший плен не попасть, но вижу,
что эти люди пищу варят… Должно быть, думаю, христиане. Подполоз еще ближе: гляжу, крестятся и водку пьют, —
ну, значит, русские!.. Тут я и выскочил из травы и объявился. Это, вышло, ватага рыбная: рыбу ловили. Они меня, как надо землякам, ласково приняли и говорят...
«
Ну, мало ли, — говорит, —
что; ты ждал, а зачем ты, — говорит, — татарок при себе вместо жен держал… Ты знаешь ли, — говорит, —
что я еще милостиво делаю,
что тебя только от причастия отлучаю, а если бы тебя взяться как должно по правилу святых отец исправлять,
так на тебе на живом надлежит всю одежду сжечь, но только ты, — говорит, — этого не бойся, потому
что этого теперь по полицейскому закону не позволяется».
«
Ну что же, — думаю, — делать: останусь хоть
так, без причастия, дома поживу, отдохну после плена», — но граф этого не захотели. Изволили сказать...
«
Ну и
что же
такое, и прекрасно. Пожалуйте мой паспорт».
—
Ну, теперь, мол, верно,
что ты не вор, — а кто он
такой — опять позабыл, но только уже не помню, как про то и спросить, а занят тем,
что чувствую,
что уже он совсем в меня сквозь затылок точно внутрь влез и через мои глаза на свет смотрит, а мои глаза ему только словно как стекла.
Ну, а лучше, мол, попробовать… зайду посмотрю,
что здесь
такое: если тут настоящие люди,
так я у них дорогу спрошу, как мне домой идти, а если это только обольщение глаз, а не живые люди…
так что же опасного? я скажу: «Наше место свято: чур меня» — и все рассыпется.
Князь кричит: «Иван Северьяныч!» А я откликаюсь: «Сейчас!» — а сам лазию во все стороны и все не найду края, и, наконец, думаю:
ну, если слезть нельзя,
так я же спрыгну, и размахнулся да как сигану как можно дальше, и чувствую,
что меня будто
что по морде ударило и вокруг меня что-то звенит и сыпется, и сзади тоже звенит и опять сыпется, и голос князя говорит денщику: «Давай огня скорей!»
«
Ну, вот это, — отвечает, — вы, полупочтеннейший, глупо и не по-артистически заговорили… Как стоит ли? Женщина всего на свете стоит, потому
что она
такую язву нанесет,
что за все царство от нее не вылечишься, а она одна в одну минуту от нее может исцелить».
—
Ну, князь, я все сделала, как вы хотели; скажите же теперь,
что у вас за дело
такое ко мне? А он отвечает...
—
Ну, и слава богу,
что вы со всем этим
так справились.
«
Ну что, мол, я тебе сделаю: молиться мне за тебя нельзя, потому
что ты жид, да хоть бы и не жид,
так я благодати не имею за самоубийц молить, а пошел ты от меня прочь в лес или в пустыню».