Неточные совпадения
Что я вам приказываю — вы то сейчас исполнять должны!» А они отвечают: «Что ты, Иван Северьяныч (меня в миру Иван Северьяныч, господин Флягин, звали): как, говорят, это можно, что ты велишь узду снять?» Я на них сердиться начал, потому что наблюдаю
и чувствую в ногах, как конь от ярости бесится,
и его хорошенько подавил в коленях, а им кричу: «Снимай!» Они было
еще слово; но тут уже
и я совсем рассвирепел
да как заскриплю зубами — они сейчас в одно мгновение узду сдернули,
да сами, кто куда видит, бросились бежать, а я ему в ту же минуту сейчас первое, чего он не ожидал, трах горшок об лоб: горшок разбил, а тесто ему
и потекло
и в глаза
и в ноздри.
Носил он меня, сердечный, носил, а я его порол
да порол, так что чем он усерднее носится, тем
и я для него
еще ревностнее плетью стараюсь,
и, наконец, оба мы от этой работы стали уставать: у меня плечо ломит
и рука не поднимается,
да и он, смотрю, уже перестал коситься
и язык изо рта вон посунул.
Должность нелегкая; за дорогу, бывало, несколько раз такие перемены происходят, то слабеешь, то исправишься, а дома от седла совсем уже как неживого отрешат, положат
и станут давать хрен нюхать; ну а потом привык,
и все это нипочем сделалось;
еще, бывало, едешь,
да все норовишь какого-нибудь встречного мужика кнутом по рубахе вытянуть.
И пошли у них после этого целования дети; одну пару вывели,
и опять эти растут, а они целовались-целовались,
да и опять на яички сели
и еще вывели…
«Хорошо, — думаю, — теперь ты сюда небось в другой раз на моих голубят не пойдешь»; а чтобы ей
еще страшнее было, так я наутро взял
да и хвост ее, который отсек, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил,
и очень этим был доволен. Но только так через час или не более как через два, смотрю, вбегает графинина горничная, которая отроду у нас на конюшне никогда не была,
и держит над собой в руке зонтик, а сама кричит...
Ух, как скучно! пустынь, солнце
да лиман,
и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять в душу лезет
и кричит: «Иван! пойдем, брат Иван!» Даже выругаешься, скажешь: «
Да покажись же ты, лихо тебя возьми, кто ты такой, что меня так зовешь?»
И вот я так раз озлобился
и сижу
да гляжу вполсна за лиман,
и оттоль как облачко легкое поднялось
и плывет,
и прямо на меня, думаю: тпру, куда ты, благое,
еще вымочишь!
Господа взъерепенились,
еще больше сулят, а сухой хан Джангар сидит
да губы цмокает, а от Суры с другой стороны
еще всадник-татарчище гонит на гривастом коне, на игренем,
и этот опять весь худой, желтый, в чем кости держатся, а
еще озорнее того, что первый приехал. Этот съерзнул с коня
и как гвоздь воткнулся перед белой кобылицей
и говорит...
Он, — говорит, — не один раз, а чуть не всякую ярмарку тут такую штуку подводит, что прежде всех своих обыкновенных коней, коих пригонит сюда, распродаст, а потом в последний день, михорь его знает откуда, как из-за пазухи выймет такого коня, или двух, что конэсеры не знать что делают; а он, хитрый татарин, глядит на это
да тешится,
и еще деньги за то получает.
И точно, глядим, Бакшей
еще раз двадцать Чепкуна стеганул
и все раз от разу слабее,
да вдруг бряк назад
и левую Чепкунву руку выпустил, а своею правою все
еще двигает, как будто бьет, но уже без памяти, совсем в обмороке.
У меня, спасибо, одна жена умела
еще коневьи ребра коптить: возьмет как есть коневье ребро, с мясом с обеих сторон,
да в большую кишку всунет
и над очагом выкоптит.
Да еще трубку с вертуном выпустил… Ну, тут уже они, увидав, как вертун с огнем ходит, все как умерли… Огонь погас, а они всё лежат,
и только нет-нет один голову поднимет,
да и опять сейчас мордою вниз, а сам только пальцем кивает, зовет меня к себе. Я подошел
и говорю...
—
Да опять все по той же, по конской части. Я пошел с самого малого ничтожества, без гроша, а вскоре очень достаточного положения достиг
и еще бы лучше мог распорядиться, если бы не один предмет.
А мне мужика, разумеется, жаль, потому ему на оморочной лошади нельзя будет работать, так как она кувырнет,
да и все тут, а к тому же я цыганов тогда смерть ненавидел через то, что от первых от них имел соблазн бродить,
и впереди, вероятно,
еще иное предчувствовал, как
и оправдалось.
Сам ее так уважаю, что думаю: не ты ли, проклятая,
и землю
и небо сделала? а сам на нее с дерзостью кричу: «ходи шибче»,
да все под ноги ей лебедей,
да раз руку за пазуху пущаю, чтобы
еще одного достать, а их, гляжу, там уже всего с десяток остался…
— Что же, пусть приедет, на дочь посмотрит, —
и с этим вздохнула
и задумалась, сидит спустя голову, а сама
еще такая молодая, белая
да вальяжная, а к тому
еще и обращение совсем не то, что у Груши… та ведь больше ничего, как начнет свое «изумрудный
да яхонтовый», а эта совсем другое… Я ее
и взревновал.
Вижу, вся женщина в расстройстве
и в исступлении ума: я ее взял за руки
и держу, а сам вглядываюсь
и дивлюсь, как страшно она переменилась
и где вся ее красота делась? тела даже на ней как нет, а только одни глаза среди темного лица как в ночи у волка горят
и еще будто против прежнего вдвое больше стали,
да недро разнесло, потому что тягость ее тогда к концу приходила, а личико в кулачок сжало,
и по щекам черные космы трепятся.
— Ну, так послушай же, — говорит, — теперь же стань поскорее душе моей за спасителя; моих, — говорит, — больше сил нет так жить
да мучиться, видючи его измену
и надо мной надругательство. Если я
еще день проживу, я
и его
и ее порешу, а если их пожалею, себя решу, то навек убью свою душеньку… Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат; ударь меня раз ножом против сердца.
Палки эдакие, положим, пустые, из холстины сделаны, а в средине хлопья, но, однако, скучно ужасно это терпеть, что всё по тебе хлоп
да хлоп, а иные к тому
еще с холоду или для смеху изловчаются
и бьют довольно больно.
—
Да стоило-с его
еще и не эдак. Насмешник злой был
и выдумщик
и все над всеми шутки выдумывал.
—
И надо мною-с; много шуток строил: костюм мне портил; в грельне, где мы, бывало, над угольями грелися
и чай пили, подкрадется, бывало,
и хвост мне к рогам прицепит или
еще что глупое сделает на смех, а я не осмотрюсь
да так к публике выбегу, а хозяин сердится; но я за себя все ему спускал, а он вдруг стал одну фею обижать.
Я ему мало в ноги от радости не поклонился
и думаю: чем мне этою дверью заставляться
да потом ее отставлять, я ее лучше фундаментально прилажу, чтобы она мне всегда была ограждением,
и взял
и учинил ее на самых надежных плотных петлях, а для безопаски
еще к ней самый тяжелый блок приснастил из булыжного камня,
и все это исправил в тишине в один день до вечера
и, как пришла ночная пора, лег в свое время
и сплю.
Но только, что же вы изволите думать: слышу — опять дышит! просто ушам своим не верю, что это можно, ан нет: дышит,
да и только!
да еще мало этого, что дышит, а прет дверь…
А он отскочил, видно, почесался,
да, мало обождавши,
еще смелее,
и опять морда, а блок ее
еще жестче щелк…
Больно, должно быть, ему показалось,
и он усмирел
и больше не лезет, я
и опять заснул, но только прошло мало времени, а он, гляжу, подлец, опять за свое взялся,
да еще с новым искусством.
Проговорив это, очарованный странник как бы вновь ощутил на себе наитие вещательного духа
и впал в тихую сосредоточенность, которой никто из собеседников не позволил себе прервать ни одним новым вопросом.
Да и о чем было его
еще больше расспрашивать? повествования своего минувшего он исповедал со всею откровенностью своей простой души, а провещания его остаются до времени в руке сокрывающего судьбы свои от умных
и разумных
и только иногда открывающего их младенцам.