Неточные совпадения
Ее мать, Софья Карловна Норк, тоже
была немка русская, а не привозная; да и не только Софья Карловна, а даже ее-то матушка, Мальвина Федоровна, которую лет пятнадцать уже перекатывают по комнатам на особо устроенном кресле на высоких колесцах, так и она и родилась и
прожила весь свой век на острове.
Но дороже всего не то, что Софья Карловна умела хорошо сказать это слово; это, конечно, важно
было только для умиравшего, а для оставшихся
жить всего важнее
было, что всю музыку этого слова она выдержала.
Все знавшие этого ребенка удивлялись на него и со страхом говорили: ох, она не
будет жить на свете!
Не знаю, надобно ли к этому уж прямо родиться или можно себя приучить
жить для таких целей, но знаю, что такова
была именно Ида, хотя на прекрасном лице ее и не
было написано: «навек оставь надежду».
Жилые комнаты (которых счетом
было четыре) все выходили окнами в густой садик по Большому проспекту.
Далее, в конце коридора, сейчас за комнатою девиц,
была кухня, имевшая посредством особого коридорчика сообщение с мастерскою, где
жил Герман Верман; а из кухни на двор шел особый черный ход с деревянным крылечком.
Жило семейство Норков как нельзя тише и скромнее. Кроме каких-то двух старушек и пастора Абеля, у них запросто не бывал никто. С выходом замуж Берты Ивановны, которая поселилась с своим мужем через два дома от матери, ежедневным их посетителем сделался зять. Шульц вместе с женою навещал тещину семью аккуратно каждый вечер и
был настоящим их семьянином и сыном Софьи Карловны. Потом в доме их, по известному читателям случаю, появился я, и в тот же день, вслед за моим выходом, Шульц привез художника Истомина.
Живя в таком близком соседстве, я, против всякого желания, убедился, что Истомин действительно
был женским кумиром.
У него с рода-родясь не
было никаких друзей, а
были у него только кое-какие невзыскательные приятели, с которыми он, как, например, со мною, не
был ничем особенно связан, так что могли мы с ним, я думаю, целый свой век
прожить в ладу и в согласии вместе, а могли и завтра, без особого друг о друге сожаления, расстаться хоть и на вечные времена.
— Что я твоя любовь!.. О нет, не нужно, чтобы это знали, пока я
буду жить… Нет… тогда… я поскорей умру, и на моей могиле пускай напишут, что ты любил меня! Живой ты мне одной, наедине… скажи одно спасибо.
— Все умрут, мамочка, на Острове, все, все, все; а я все
буду жить здесь.
Последствием этой Geschichte [Истории (нем.)] у г-на фон Истомина с мужем его дамы
была дуэль, на которой г-н фон Истомин ранен в левый бок пулею, и положение его признается врачами небезопасным, а между тем г-н фон Истомин,
проживая у меня с дамою, из-за которой воспоследовала эта неприятность, состоит мне должным столько-то за квартиру, столько-то за стол, столько-то за прислугу и экипажи, а всего до сих пор столько-то (стояла весьма почтенная цифра).
Прошел год, другой — о Романе Прокофьиче не
было ни слуха ни духа. Ни о самом о нем не приходило никаких известий, ни работ его не показывалось в свете, и великие ожидания, которые он когда-то посеял, рухнули и забылись, как забылись многие большие ожидания, рано возбужденные и рано убитые многими подобными ему людьми. Норки
жили по-прежнему; Шульц тоже. Он очень долго носился с извинительной запиской Истомина и даже держался слегка дуэлистом, но, наконец, и это надоело, и это забылось.
Все мы
были уверены, что это деяния Истомина, и тщательно скрывали это от Мани. Так это, наконец, и прошло. Маня по-прежнему
жила очень тихо и словно ни о чем не заботилась; словно она все свое совершила и теперь ей все равно; и вдруг, так месяца за полтора перед Лондонской всемирной выставкой, она совершенно неожиданно говорит мне...
— Я… я, как
жил встарь, опять по-прежнему я
буду жить в моей норе и
буду счастлив.
— А если бы мы
жили у вас, и он бы сказал это, это
была бы ужасная неделикатность. Ты не сердись — я не хочу неприятностей, — я говорю тебе, что он сказал это без умысла, но мне бы это показалось… могло бы показаться… что мать моя в тягость, что он решил себе, что ей довольно
жить; а это б
было для меня ужасно.
— Вот и Манька моя
будет рада, дурка, как узнает! Ида! я говорю, Манька-то наша: она как узнает, что мы вместе
живем, — она обрадуется.
Вот уж и слово кончить применилось к тебе, дорогая Ида Ивановна! Вот и масштаб для тебя составлен и дорога твоя предусмотрена: непочатыми
будут твои капиталы, и процентов тебе не
прожить.
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»?
Пожива есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное. Я городским толкам не верю; но люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
Неточные совпадения
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал
было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по
жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Чтобы ему, если и тетка
есть, то и тетке всякая пакость, и отец если
жив у него, то чтоб и он, каналья, околел или поперхнулся навеки, мошенник такой!
Так вот как, Анна Андреевна, а? Как же мы теперь, где
будем жить? здесь или в Питере?
Хлестаков. Я люблю
поесть. Ведь на то
живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба?
Трудись! Кому вы вздумали // Читать такую проповедь! // Я не крестьянин-лапотник — // Я Божиею милостью // Российский дворянин! // Россия — не неметчина, // Нам чувства деликатные, // Нам гордость внушена! // Сословья благородные // У нас труду не учатся. // У нас чиновник плохонький, // И тот полов не выметет, // Не станет печь топить… // Скажу я вам, не хвастая, //
Живу почти безвыездно // В деревне сорок лет, // А от ржаного колоса // Не отличу ячменного. // А мне
поют: «Трудись!»